Рита осторожно повела головой, чтобы рассмотреть вольер напротив. Посмотрела на своих подопечных, которых вопреки всему прятала в день открытых дверей. Они совсем маленькие и впереди у них еще множество шансов, в отличие от тех же Лели и Коли, которых все же забрали, да и того же достаточно взрослого Компота.
В вольере напротив жил табун котят, вся мелочь возбужденно каталась клубком — все, кроме одного. Оладушек лежал в стороне, свернувшись тугим калачиком, и мелко вздрагивал. Вчера с ним ничего подобного не было. Риту кольнуло знакомое, противное чувство вины: пропустила. За всеми сегодняшними чудесами — пропустила.
Она села — двор качнулся, но устоял, — кое-как поднялась и первым делом развела по местам свой лазарет. Джоконду, которая покидала ее грудь с явной неохотой, Жучку, которая на прощание еще раз лизнула руку. Потом взяла на руки Оладушка. Котенок был горячий и тяжеленький, живот его в новом зрении мерцал красным — ровным, наливным. Она водила ладонью по вздутому животику, золото текло тонкой струйкой, и попутно гадала вслух:
— И что же это у нас? От глистов ты обработан… Запор? Переедание? — Она вздохнула. — За вами же не уследишь. Налетаете гурьбой на все подряд, в лотки друг к другу ходите, попробуй пойми, кто сколько съел… кто сколько раз в туалет сходил. Расселять, что ли, надо.
И тут Рита обернулась на Батона.
Пес стоял у сетки и смотрел на нее. Обычный вечерний Батон. Рита вгляделась — усилием, вглубь, как учила богиня.
Ничего. Вообще ничего не светилось. Ни красных точек в животе. Ни следов переломов.
Ни бордовой тучи.
— Это что, Батон теперь… не болен? — робко спросила Рита, посмотрев на Клео с надеждой, и неглядя, машинально водя ладонью по вздутому животику Оладушка. Золотой свет впитывался, красное гасло.
Оладушек в ее руках вдруг шумно, совершенно неприлично для своего размера отрыгнул воздух, изумленно мяукнул и завозился: пусти, там братья с сестричками, там интересно.
— Мне откуда знать, не у меня рентгеновский взгляд.
— Но ведь он не светится, значит, все?
— Значит, все — подтвердила абиссинка, — а еще именно "значит, все" подумал Зевс, когда сделал лужу.
Девушка посмотрела в вольер Зевса, он виновато сидел в дальнем углу, а в другом углу, поближе, были последствия того, что она вовремя не выгуляла и не покормила животных.
— Ох ты ж… — Рита выпустила повеселевшего Оладушка к его банде и взялась за работу.
* * *
Работа — вот что всегда возвращало ее на землю. И сейчас, после дня, в котором были смерть, богиня и чудеса, земля возвращалась через самые простые вещи.
Вечерний выгул вышел длинным и странно счастливым. Да и, по правде, ночным, а не вечерним. Синева уже загустела окончательно, над лесом взошла луна — желтая, в полщеки, — и тропинка вдоль опушки лежала в ее свете, как выцветшая лента. Первой гуляла Жучка — и Рита всю прогулку не могла отвести от нее глаз. Старая собака шла не своей всегдашней шаркающей походкой, а бодро, пружинисто, дважды — Рита не поверила глазам — перешла на рысь и один раз попыталась погнаться за ночной бабочкой.
Где-то в глубине леса размеренно, сонно поскрипывала какая-то птица, вокруг витал лесной, влажный запах.
— Ты только не молодей слишком резко, — попросила Рита, глядя, как Жучка азартно раскапывает мышиную нору. — А то люди спросят, что я с тобой сделала. А мне нечего ответить. Мне, честно говоря, самой страшновато.
Потом гулял Зевс — прощенный за лужу и потому особенно ликующий. Потом Батон. Зевс словно почувствовал, что если он полезет к Батону с дележкой территории, то теперь битву можно и проиграть, потому даже не пытался задирать рыжего пса, проходя мимо его вольера.
С Батоном Рита дошла до опушки и — решилась. Достала из кармана худи припасенный целлофановый пакет, тот самый, страшный, шуршащий. Сердце у нее колотилось, кажется, громче, чем шуршал пакет.
Батон повернул голову на звук. Посмотрел на пакет. Понюхал воздух.
И зевнул.
Во всю пасть, с подвыванием, с финальным клацаньем — зевнул на заклятого врага всей своей жизни и отвернулся изучать пень, в котором явно происходило что-то более интересное.
Рита стояла на опушке, прижимала к груди пакет и ревела в голос — второй раз за вечер, уже неизвестно который раз за день, но теперь совсем, совсем по-другому.
Вернувшись, она наконец-то накормила всех — "симфония" по случаю позднего ужина исполнялась в сокращенной, но пылкой редакции, — сменила воду, почистила лотки, подсыпала наполнителя. Двор постепенно стихал: брякнула последняя миска, вздохнул в будке Батон, устраиваясь. В кошачьих вольерах шла тихая возня отбоя. Запах каши в этот вечер сменился запахом корма, опилок и ночной влагой.
— Сегодня же приготовлю вам кашу, вкусную, наваристую, — клятвенно пообещала девушка и двинулась в сторону крыльца, с которого за ней нетерпеливо наблюдала совсем не любившая ожиданий абиссинская кошка.
Над СНТ Ромашково стояла та особенная августовская тишина, в которой слышно, как на трассе за лесом идет одинокая фура.
Только тогда, присев наконец на ступеньку крыльца, чтобы передохнуть на свежем воздухе, Рита увидела в телефоне пропущенные звонки. Мама. Двенадцать штук. И десять от папы. Звонки были в течение всего дня. А она даже не заметила их, в возбуждении хватаясь за телефон, чтобы погуглить анатомию собак.
Почти одиннадцать вечера, последний звонок был десять минут назад.
Она долго смотрела на экран. И кляла свой постоянно выключенный звук. А еще ощущала себя на месте ветеринара, которому сегодня пришлось звонить ей, Рите, с той новостью, которую сейчас предстояло сообщить маме. Потом набралась смелости и позвонила.
— Мам. Привет…
— Дочка! Ты чего трубку не берешь? Мы изволновались все! Отец вбивает в навигаторе твое Цветочково и не может найти. Забралась в глушь, которой даже на карте области нет…
— Ромашково, мам.
— Ох, точно — мама замолчала, вздохнула. Рита знала, что мама не решается задать вопрос. Потому ей придется брать на себя в этом разговоре ведущую, взрослую роль. Ведь в потере животных Рита точно была опытнее и взрослее.
— Мам… Матильда не выжила. Это имя, я его дала тому щенку. Ночью, после операции ее не стало. Врачи сделали все, я… мы не успели просто, слишком поздно ее нашли. — Она слушала, как мама тихо ахает и зовет отца, и говорила дальше, ровно, только пальцы свободной руки теребили шнурок худи. — Нет. Нет, мам, вы все правильно сделали. Вы ее услышали. Она покинула мир не одна в кустах, а после того, как за нее боролись, о ней позаботились. В конце концов, последние часы она провела под обезболом. Это… это важно, поверь мне, я знаю, что говорю.
Мама говорила долго. Про то, что папа расстроился и весь день завтра промолчит. Про то, что она теперь понимает, "как ты там с этим живешь, Риточка". И потом, осторожно:
— Риточка, может, приедешь к нам? Посидим, поговорим. Или… хочешь, мы сами к тебе приедем? С папой. Посмотрим наконец, как ты там устроилась. Твоих… всех посмотрим. Клепочку навестим, какая-никакая, а она наша внучка. И мы просто уже хотим тебя обнять.
Рита отняла трубку от уха и секунду смотрела на нее. За два года — ни разу. Ни единого раза мама не предлагала приехать в приют, настаивала на встречах только на их, родительской территории.
— Приезжайте, — сказала она. — В среду? В среду я после обеда свободна… ну, относительно. Я вам всех покажу. У меня, между прочим, есть пес, который наполовину золотистый ретривер. Папе понравится, я помню, когда еще была маленькая, он хотел такого пса. Да в квартире так и не решился заводить.
Договорились на среду. Рита посидела еще, глядя на темные вольеры. Потом пошла в дом, первым делом поставила вариться обрез и куриные шеи на бульон для каши. Разогрела остатки супа бабы Зины — последние, со дна банки, самые густые, — и съела их прямо у плиты, стоя, с хлебом, чувствуя, как с каждой ложкой возвращаются силы, вытянутые сегодняшним золотым светом.
