— Нет, — сказала Рита. — Зевс наш пока.

— А-а, — протянула баба Зина неопределенно. — Ну-ну. Наш так наш. — Она забрала противни, дошла до забора, и уже оттуда донеслось ворчливое и нежное — Балбес потому что. Кому балбес такой нужен… Разве что человеку с крепким хозяйством. И с опытом. И чтоб недалеко…

В тот же миг Зевс подлетел к сетке своего вольера и завилял хвостом, радостно и звонко лая, приветствуя любимого (Рите уже пришлось это признать) человека. Соседка скупо улыбнулась, порылась в кармане фартука, достала оттуда кусок мяса, от которого пахло невыносимо аппетитно, еще и размером с целую ладонь.

— Так, просто захватила, — она стыдливо скосила взгляд, — Завалялось. Можно ему?

— Можно, — улыбнулась Рита.

Она открыла дверь и позволила Зевсу произвести танец радости вокруг бабы Зины, последняя скормила ему мясо и потрепала по голове с хмурым и серьезным видом.

— Ну все, пойду, дел по горло — и косынка уплыла. Рита и Лера переглянулись.

— Это было то, о чем я думаю? — спросила Лера.

— Тс-с, — сказала Рита. — Не спугни. Не говори вслух.

Лера с Антоном попрощались и загрузились в многострадальный Матиз. Рита же заметила, что между парочкой волонтеров происходит что-то… интересное, вспомнила, что последнее время они почти всегда приезжают вдвоем, по крайней мере Антон без Леры ни разу не появлялся давно. А еще ночью она слышала, как их телефоны вибрировали в подозрительно постоянной очередности. Улыбнулась мысли, что приют соединяет не только человеческие сердца с хвостатыми, но и человеческие — с человеческими.

И тут девушка вспомнила, что ей пришло сообщение, телефон дзынькнул днем, в разгар суматохи, и был проигнорирован. Рита открыла мессенджер.

Тема, ее вроде как парень, то есть теперь, по всей видимости, бывший парень: "Нам надо расстаться. Я долго думал. Мне нужны нормальные отношения, где девушка проводит выходные со мной, а не среди собачьего говна. Без обид."

Рита перечитала. Посмотрела на двор — вычищенный, сияющий, пахнущий кашей и пирогами, проводивший сегодня пять хвостов в новую, счастливую жизнь. Посмотрела на Батона в синей шлейке. На Клеопатру, спящую в единственной клумбе, с флоксами — ухоженной лишь благодаря бабе Зине.

"Сам ты собачье говно", — напечатала она и отправила.

А после этого прислушалась к себе. Ничего. Ни на секунду, ни на йоту ничего не дрогнуло. Тема был из породы парней, которую она выучила наизусть. Сначала: "ты такая удивительная, я так восхищаюсь твоим делом", но только на конфетно-восторженный период. Потом, месяца через три, — "а может, в субботу без приюта?", а следом ультиматумы. Лучше уж беспородные и честные, чем такая порода. Она таких… нет, даже не терпеть не могла. Она их больше не чувствовала. Видимо, потому и перестала уделять ему внимание последние недели, понимала, куда поворачивают отношения. Рита отпустила четыре месяца с Темой без боли или огорчений. Организм выработал иммунитет.

А следом пришла мысль настолько практичная, что Рита фыркнула в кружку. Не надо теперь ломать голову, где взять денег на обещанную поездку в Нижний Новгород — "наконец-то провести время вместе". А билеты на поезд, уже купленные, можно сдать. Почти четыре тысячи. Реальных. Обратно на карту.

— Лишний груз с воза — кобыле легче, — сообщила она Клеопатре.

Клеопатра приоткрыла один глаз. "Никогда не понимала, что ты в нем нашла. От него пахло чужим котом и неуверенностью".

— Чужим котом? В нашем доме нет понятия "чужой" по отношению к животным.

"В основном неуверенностью" — Рита не знала запах неуверенности, но почему-то была уверена, что кошка права.

Маме Рита позвонила в восьмом часу, как договаривались, рассевшись на вновь сложенном после Антона диване, вытянув приятно уставшие ноги. Она ведь обещала отчитаться про "эти свои двери". Мама сняла трубку после первого же гудка, и голос у нее был не тот. Не проверочно-инспекционный. А растерянный.

— Риточка… А мы сами тебе звонить собирались. Ты только это… Мы с папой у озера гуляем, ну, где пляжик этот дикий, и тут. Рит, тут щеночек! Маленький совсем. Он в кустах лежит, скулит. Его… или ее, мухи облепили, Рит, прямо нехорошо облепили, я таких только в передачах видела. Мы не знаем, что делать. Папа говорит — может, в администрацию позвонить? А куда в субботу вечером позвонишь. Бросить не можем. Он же смотрит. Так жалобно смотрит, Риточка!

Рита уже стояла. Уже держала ключи. Свободной рукой шарила по антресоли — пусто, переноски нет, отдана с Компотом, — ладно, коробку, полотенце. Надо купить нормальное количество переносок, тоже мне приют, где было две переноски, а теперь ноль. Где только найти на них денег?

Она не брала собак. Это было правило, писанное кровью ее психологических травм. Кошки — ее фронт, собак она брала только самолично подобранных. Почему-то потерю собак Рита переживала особенно тяжело, их взгляд был таким… человечным, таким понимающим.

Но это были ее родители. Ее мама — та самая, "можешь хоть тридцать кошек, но на своей территории", — стояла сейчас над умирающим щенком у озера и не могла уйти. И позвонила ей. Не в администрацию, а ей. Впервые за два года мамин голос произносил слова "мы не можем бросить" — и это значило больше, чем все несостоявшиеся семейные обеды вместе взятые. Они признали то, чему она себя посвятила.

— Мам. Стойте там. Никуда не уходите. Мух отгоняйте, воды дайте, если пьет из ладони, по чуть-чуть. Еды не давать. Я еду, двадцать минут.

Пежо, свеже починенный, летел по вечерней трассе как никогда в жизни. Солнце садилось слева, било в глаза сквозь лесополосу. Свет, тень, свет, тень.

Родители стояли у кустов ивняка, на границе пляжного песка и травы. Папа размахивал над землей сломанной веткой, мама сидела на корточках, придерживая возле крошечной мордочки крышку от термоса с водой. Щенок был… Рита видела всякое за два года. Она умела смотреть. Она присела, отвела рукой траву и посмотрела.

Маленькая, девочка. Недель пять, дворняжка, палевая. Худая мордочка, но подозрительно вздувшийся живот. Осмотрела на предмет внешних ран, не нашла. Значит, надежда невелика.

— Мы гуляли просто, — частил папа сверху беспомощно, — а она скулила. Мы бы прошли, Рит. Мы бы прошли и не услышали, если бы ветер был сильнее.

— Но вы услышали, — ответила Рита. — Это главное. Все правильно сделали. Все.

Она завернула щенка в полотенце — та даже не пискнула, только задышала чаще, — уложила в коробку на переднее сиденье. Перекинулась с родителями еще парой фраз — какими, не запомнила. Запомнила только мамин дрожащий голос ей в спину, у самой машины.

— Риточка… ты же ее спасешь? Ты же умеешь.

— Я постараюсь, мам.

Круглосуточная клиника приняла коробку из ее рук через пятнадцать минут. Дежурный врач — молодой, незнакомый — размотал полотенце, посмотрел, и лицо у него сделалось рабочим.

— Так. Состояние критическое. Интоксикация, обезвоживание. Шансы… — он посмотрел на Риту и не стал врать — Шансы есть. Но небольшие. Оперируем?

— Оперируем.

— Оплата вперед, простите, порядок такой. Операция плюс стационар, реанимация, сутки…

Сумма была почти в точности та, что оставалась на карте: вчерашние шесть тысяч, оставшиеся после ремонта пежо, плюс утренние пожертвования наличными — около трех тысяч, плюс — Рита мысленно поблагодарила Артема первый и последний раз в жизни — будущие четыре тысячи за билеты, которые она тут же, в приемной, оформила к возврату. Но, когда придут деньги — неизвестно.

Оплатила часть наличными, часть купюрами. Посмотрела на остаток: сто двенадцать рублей. До зарплаты пять дней. Кредитка пустая. Платеж по одному из кредитов в понедельник.

В шоке от понимания положения обновила страницу банка.

Тридцать тысяч сто двенадцать рублей. Залезла в последние переводы.