"Даже не думай отправлять обратно, ты этим нас оскорбишь" от папы. Захотелось плакать от благодарности, отчаяния и облегчения сразу.

— Идите домой, — вывел ее из финансовых прерий ветврач. — Это надолго. Мы позвоним.

Позвонили в одиннадцатом часу. Рита схватила трубку моментально.

— Оперировали долго, — голос врача был уставший, ровный. — Пришлось чистить желудок и кишечник, там… в общем, много пришлось чистить личинок. Операцию пережила. Сейчас в стационаре, под капельницей. Она очень слабая, я не буду обещать. Ночь покажет. Утром позвоним и скажем, как она.

— Спасибо, — прошептала Рита. — Спасибо вам.

Ночь была длинная, как коридор клиники. Рита ворочалась, взбивала подушку, лежала на спине, глядя на скат мансардной крыши. Клеопатра не спала тоже — сидела в изножье, столбиком, неподвижно, как на посту. Кошка растерянно изучала странное поведение девушки, объяснение которому было где-то в человеческой голове.

— Ей нужно имя, — сказала Рита в темноту в третьем часу. — Понимаешь? С именем нельзя уходить. Это правило. Оно работает. С тобой сработало.

Клеопатра молчала.

— Матильда, — сказала Рита. — Смотри, как хорошо: Ма-тиль-да. Серьезное имя. С таким именем не уходят. С таким именем живут до шестнадцати лет, воруют со стола, находят любящую семью и играют с фрисби в парке.

Она лежала и видела перед собой глаза щенка — темные, огромные на исхудавшей мордочке, смотревшие из коробки без жалобы, с одним только тихим вопросом: а что со мной будет дальше? И где-то между тремя и четырьмя часами ночи решение пришло само, простое и окончательное. Она оставит Матильду себе. Не в приют — а себе. Будет постоянный товарищ, а точнее подруга Жучке.

Потому что Матильду нашли родители. Потому что мама сказала "мы не можем бросить". Потому что бывают знаки, которые нельзя не прочитать, и щенок, найденный твоими родителями в тот самый день, когда пять хвостов уехали в новые дома, — это знак.

— Будет жить в доме, — шептала Рита, уплывая наконец в мутный предутренний сон. — Ты потерпишь. Она маленькая. Вы подружитесь… ну, ты привыкнешь… ну, ты смиришься…

Клеопатра подозрительно молчала, сидела в изножье и смотрела на спящую хозяйку. Долго. До самого света.

Из клиники не позвонили.

Рита поняла это в восемь двадцать, посмотрев на телефон. Обещали утром. У клиник "утро" начинается в восемь. Молчащий телефон — это плохо, она знала это. Знание, купленное дорого, за два года и множество коробок. Молчащий телефон утром — это почти всегда одно. Но, может, все-таки, о ней забыли?

Она позвонила сама. Длинные гудки. Никто не взял.

Пять минут Рита сидела на кухне неподвижно, глядя на турку, которую забыла поставить. В ногах вилась Клеопатра, что совсем не свойственно ее царственному статусу.

Кошка несколько раз пыталась заговорить с Ритой в голове, но девушка была слишком погружена в переживания.

Рита даже не выходила до сих пор на обход. В выходные она кормила животных позднее, но все же сразу, как просыпалась.

Сегодня же просто задумчиво сидела, уставившись в одну точку. Без четких мыслей, с почти растаявшей надеждой.

Потом телефон все же завибрировал.

— Да.

— Доброе утро… — голос вчерашнего врача, и по первым двум словам уже все было ясно, потому что "доброе" утро так не звучит. — Мне очень жаль. Мы делали все возможное. В пять утра началась острая… — он говорил еще какие-то слова, правильные, медицинские, честные, и Рита слушала их, как слушают шум воды. — …остановка. Реанимировали, но… Мне очень жаль. Она не выжила.

Матильда. Имя не спасло ее.

— Сколько я должна за кремацию? — спросила Рита. Голос сработал сам, ровно, на автопилоте — тот служебный голос, которым она два года разговаривала с клиниками.

— Ничего не нужно, — сказал врач тихо. — Мы знаем, что это даже и не ваш щенок, знаем о вашей деятельности. Поэтому наша клиника возьмет эти расходы на себя.

Рита положила трубку. Посидела. Встала.

Дальше тело работало без нее. Тело вышло во двор, доковыляло до летней кухни, наложило последнюю кашу в ведро, взяло пакет с кормом. Разложило еду по мискам — симфония лая и мяуканья гремела вокруг, как из-за стены. Тело поменяло воду в мисках. Тело сходило с Жучкой до опушки и обратно, потом с Зевсом, потом с Батоном в новой синей шлейке, потом с Алисой… нет. Алисы больше тут не было, Алиса была в семье, у себя дома, с девочкой, которой понравились ее ушки. Тело постояло у пустого угла вольера. Тело вернулось в дом, поднялось по лестнице на мансарду.

И там, наверху, тело кончилось, и осталась просто Рита.

Она упала на кровать лицом вниз и зарыдала — сразу, без разгона, взахлеб. Она рыдала о Матильде, которая прожила с именем всего одну ночь. О ее глазах, виднеющихся из коробки. О маме, спросившей "ты же ее спасешь?". О Пирожке — был весной такой Пирожок, тоже коробка, наспех выпрошенная в ближайшем супермаркете, тоже клиника, тоже утренний звонок. О всех подобных коробках за два года. Слезы шли и шли, подушка мокла, а они шли, как будто прорвало что-то, копившееся месяцами за всеми "прорвемся" и "у меня стаж, я справлюсь".

— Хватит. Не могу больше… — бубнила Рита в мокрую подушку, и слова выходили распухшие, бесформенные. — Все… всех раздам… в хорошие руки, за год можно всех… и больше никого. Никогда. Ни одной коробки не открою… Потому что не в кредитах дело… и не в том, что я ем постоянно гречку да подачки, не в том, что я не сплю… я бы вообще не спала… а вот это. Когда ты готова на все, а сделать ничего не можешь. Когда ты бес-по-мощ-на… вот это самое страшное… я так больше не могу… не могу…

Никто не спорил с ней. Дом молчал. Только где-то на границе слуха, на самом краешке уплывающего сознания — она уже проваливалась в тяжелую, обморочную полудрему — возник звук. Мурчание. Низкое, ровное, огромное — гораздо больше, чем может выдать кошка весом три с половиной килограмма, — оно заполняло комнату, как вода, и в нем, как в воде, растворялись слова. Голос отличался от привычного, звучал не в голове, как всегда, а словно бы в самой комнате, отзываясь тихим эхом от скошенного потолка.

— Тише, маленькая. Тише. Ты сделала все. Она ушла с именем, в тепле, не одна — а это больше, чем дает этот мир многим… Спи. Спи и знай. Я ждала два года, чтобы убедиться, что ты моя избранная в этой жизни. Больше не жду. Спи, девочка моя. Теперь все будет иначе.

"Странный сон", — подумала Рита из последних сил. И уснула.

Зазвенел будильник, оповещающий о вечернем обходе. Резкий и требовательный. За окном свет был вечерний, низкий. Закат уже нависал над лесом. Рита села рывком, пытаясь отделаться от ощущения опухлости лица, словно она перед сном съела пять кило селедки. Сердце бешено колотилось, и ужас окатил ее раньше, чем вернулась память. Она проспала день. Прошел весь день. Обед. Она проспала дневную кормежку и выгул! Впервые, раньше ни разу, никогда…

— Не бойся, — послышался голос с подоконника. — Все сыты, кроме разве что меня.

Голос был низкий, бархатный, с царственной ленцой и очень знакомыми интонациями, отчего по спине прошел холодок. Теми самыми интонациями, которые Рита два года слышала у себя в голове и списывала на одиночество и живую фантазию.

Только сейчас он звучал в комнате. Вслух. Колебля воздух, как любой настоящий, всамделишный звук.

На подоконнике, в медовом вечернем свете, сидела Клеопатра. Хвост фирменно обернут вокруг лап. Глаза — золотые. Не "показалось-золотые", не "свет так упал". Золотые, как два маленьких солнца, и свет в них был свой собственный.

— Приезжала Лера, с Антоном между прочим, — продолжила кошка, ее губы не двигались, но звук был четким, объемным, заполняющим комнату — Стучали, звонили, до тебя было не дозваться. Ключи от калитки ты подруге то дала, а вот от дома нет. Покормили всех, кроме меня, я же тут, с тобой заперта. Каши, правда, не было — ты не сварила новой, — так что раздали корм. Собак выгуляли. Записку на крыльце оставили, волнуются. Перезвони им потом. Но сначала меня покорми. — Пауза. — Ты дышать-то будешь, или тебе открыть окно?