За стеной шумело.

Кажется, в этот раз он принял меня не за трусливую невесту, а за продажную девку.

Ну и пусть. Пусть, что хочет думает.

Прости меня. Не знаю, кому это я, но прости, другого способа тебя вернуть у меня нет.

Он вышел через четверть часа в одних брюках, с мокрыми волосами. По груди и плечам шли старые белые шрамы. Пахло от него чем-то терпким.

Я стояла у кровати.

Он подошёл вплотную, взял меня за подбородок и поднял мне лицо. Пальцы были горячие. Зрачок разошёлся почти на всю радужку, и от золота осталась тонкая каёмка.

— Хоть что-то у тебя бывает не на продажу?

— Ваша светлость…

— Молчи.

Пальцы соскользнули с подбородка на горло и легли поперёк, не сжимая. Я задрала голову и стояла, боясь глотнуть.

Он повёл ладонью вниз, по ключице, поддел пальцем ворот сорочки и потянул. Шёлк треснул от горла до плеча, и звук вышел неприлично громкий.

Я дёрнулась прикрыться. Он перехватил обе мои руки одной своей и отвёл в сторону, и второй рукой стащил разорванное с плеча, до локтя, и ещё ниже.

И стал меня рассматривать.

Долго. Молча. Так, что у меня жаром пошло по щекам и по груди, и я не знала, куда девать глаза, и смотрела в стену поверх его плеча.

Полтора года назад он в эту минуту накинул мне на плечи одеяло. Сказал, что в комнате холодно.

— Смотри на меня.

Я посмотрела. У него дёрнулась мышца на скуле, и он взял меня за талию, обеими руками, и сжал так, что я охнула. Пальцы у него были железные. Наверняка останутся синяки, подумала я, и додумать не успела.

Он поднял меня и бросил на кровать.

Он меня не целовал. Ни разу за всю ночь. Всё было жарко, быстро и грубо, без имени, без единого слова, без вопроса, больно мне или нет. Я ждала совсем другого. Я до последнего ждала, что он сейчас остановится, посмотрит на меня и всё станет как тогда.

Дважды я вскрикнула, и он замер на секунду, и на этой секунде мне показалось, что вот оно.

Магические огни погасли сами. В темноте не осталось ничего, кроме его рук и его жара, и я цеплялась за него и ненавидела себя за то, что цепляюсь. К середине ночи я перестала понимать, где кончаюсь я и начинается эта постель.

Так до самого рассвета, и ни слова.

Уснула я, когда за окном уже серело.

Разбудил меня шорох его одежды.

Всё тело болело. Простыня сбилась в жгут, на плече темнел синяк, второй на бедре. Я подтянула одеяло к горлу и села.

В комнате пахло нашим потом и близостью. На полу валялась моя разорванная сорочка, и халат там же, где я его вчера уронила.

Он застегнул последнюю пуговицу и обернулся.

Гон схлынул, это было видно сразу. Глаза стали прежними, золотыми и ясными, ни тумана, ни голода. Он посмотрел на меня, и я поняла: за всю ночь он ни разу меня толком не рассмотрел. А теперь рассматривал.

Он сунул руку за отворот мундира и бросил что-то на кровать.

Оно упало на одеяло у моих коленей и мягко звякнуло. Чёрная чешуя, матовая. Плата.

Как монету на стол шлюхе в трактире, развернулся и направился к выходу.

Я не притронулась к ней. Я смотрела ему в спину, и у меня горели уши.

— Ты об этом пожалеешь, Дориан де Варг.

Он остановился в дверях. Не обернулся.

— Ещё вчера пожалел.

И вышел.

Дверь за мной закрылась, и я осталась одна в галерее восточного крыла.

Дом ещё спал. За высокими окнами серело, внизу глухо гремела вёдрами кухня. Я стояла босиком на холодном паркете, в халате поверх разорванной сорочки, и в кулаке у меня лежала чешуя.

Она была тёплая. Я пронесла её через полдома, и она не остыла, будто я держала за палец что-то живое.

На повороте галереи мне встретился человек в тёмной форме, из свиты коменданта. С папкой под мышкой, с неприметным лицом.

Холт. Так его вчера окликнул комендант, уходя с бала, одним словом, через плечо, и другого имени у этого человека я не слышала.

Он посторонился, пропуская меня, и коротко наклонил голову. Ни любопытства во взгляде, ни ухмылки, а ведь по мне всё было видно: халат, босые ноги, распущенные волосы.

Я его запомнила. Наверное, потому, что он один во всём этом доме посмотрел на меня как на человека, а не на событие.

Фелма ждала у дверей моих покоев. Открыла рот, посмотрела мне в лицо и закрыла.

— Воды, — сказала я. — Горячей.

Пока грели воду, она стащила с меня сорочку и охнула.

Синяки уже проступили. На талии, с обеих сторон, по четыре тёмных пятна от пальцев. Ещё на плече. Ещё на бедре. Я посмотрела на себя в зеркало и отвернулась.

— Ирод, — прошептала Фелма. — Чтоб ему…

— Фелма.

— Молчу, молчу.

В лохани она тёрла меня осторожно, как после болезни, и вполголоса ругала всех подряд: дракона, Эшфордов, воду, что долго грелась, шёлк, что расползся. Я сидела, обхватив колени, и смотрела на чешую. Она лежала на табурете рядом. Самая дорогая вещь в этой провинции.

Плата за ночь.

В прошлой жизни он вручил её мне в руки. Взял мою ладонь, положил чешую и закрыл сверху моими же пальцами, а потом подержал так, недолго, будто грел. Он ничего тогда не сказал, только посмотрел, и от этого взгляда я неделю спала вполглаза.

Сегодня он бросил её на кровать, как шлюхе.

Ну и пусть. Пусть, пусть, пусть.

Голову она мне мыла молча, только раз, отжимая волосы, буркнула, что пятнышко на месте, не сошло и не выросло, и то хлеб.

На месте. Я сидела в остывающей воде, и по спине у меня шёл холод, к пятнышку никакого отношения не имевший. Всю эту ночь мои волосы были распущены и рядом были его руки, его глаза и его рот.

Видел или нет? Тёмная спальня, погасшие огни, ему было не до разглядывания. А если видел? Что оно ему сказало, это пятнышко, человеку, который читает людей по складкам на перчатках?

Я запретила себе об этом думать. Получилось как всегда.

Фелма закутала меня в простыню и всё-таки не выдержала:

— Обидел он вас, миледи?

Я посмотрела на неё. Милая, верная Фелма. Расскажи я ей правду, любую из моих правд, она бы поседела на месте.

— Нет. Так было нужно. Теперь всё будет хорошо.

— Дай-то небо. — Она начертила в воздухе охранный знак, по-деревенски размашисто. — А чешуйку куда денете? Небось в сейф велят отдать?

— Не велят.

Сама справлюсь. Эта мысль пришла ещё там, в спальне, когда за ним закрылась дверь, а к утру отлежалась и затвердела. Он ясно показал, кто я для него. Прекрасно, ваша светлость. Счастливого пути в столицу, дальше я как-нибудь без вас. Всё, что нужно было, вы мне уже дали.

К полудню дом гудел.

Слуги смотрели на меня во все глаза и кланялись ниже вчерашнего. Экономка лично принесла мне отвар и печенье. За обедом Корнелия сияла так, будто я привезла в дом победу с войны.

Собственно, я её и привезла. Просто война была лежачей.

Восточное крыло с утра стояло нараспашку: проветривали. Комендант съехал на рассвете, не простившись с хозяевами, и Корнелия за обедом дважды назвала это военной прямотой, а один раз, забывшись, хамством.

Меня о ночи никто не спрашивал. Невесту о ночи гона расспрашивать не принято, да и что тут спрашивать: жива, на ногах, честь дому принесла.

— Я послала за портнихой, дитя моё, платье пора подгонять, — говорила Корнелия, разливая кофе. — Списки гостей я взяла на себя, вы после взглянете. Ваш батюшка прибудет накануне торжества, он пишет, что дела не отпускают его раньше.

Вилка у меня в руке не дрогнула. Я донесла её до рта, прожевала и только потом разрешила себе услышать это по-настоящему.

Отец. Живой, тёплый, недовольный делами. Через пять дней я увижу отца.

— Чудесно, миледи, — сказала я.

После обеда Корнелия пришла ко мне с шалью. Тонкая работа, серый шёлк с серебряной нитью.

— Это шаль моей матери, дитя моё. Я хочу, чтобы она была вашей.

— Благодарю, миледи. Она прекрасна.

— Это вы прекрасны. — Она накинула шаль мне на плечи и расправила, и руки её задержались. — Вы даже не понимаете, что вы сделали для этого дома. Такая честь приходит раз в несколько поколений.