Он проследил мой взгляд, взял её и положил на край стола, ближе ко мне. Ничего не объяснил. Я взяла и не стала спрашивать. На этом доклад кончился, а мы не уходили, потому что Тео опять было не до наших порядков.

Тео заприметил карту на стене. Трёхокружную, с булавками, красными и чёрными. Он потянулся к ней обеими руками, с гуканьем, требовательно, как тянулся ко всему яркому и запретному сразу.

Я шагнула назад. Дориан посмотрел на Тео, на карту, снова на Тео. Красные булавки на этой карте означали такое, о чём мне было лучше не думать, и тянуться к ним руками не стоило никому в этой комнате.

— Рано, — сказал он Тео. — Сначала подрасти.

Отец приехал через десять дней, без предупреждения.

Утром у ворот затрубил караульный рожок, по дому прокатились шаги, и Лотта влетела в детскую с круглыми глазами и новостью, что у ворот стоит гербовая карета, а в ней сам наместник Вейл, и его держат, потому что не велено, а он ругается так, что слышно в кухне.

Вниз я не сошла, а слетела.

Его уже пропустили. Он стоял посреди двора, в дорожном, злой и прямой, и выговаривал начальнику караула, что тот молодец и службу знает, а теперь пусть отойдёт и не мешает смотреть на дочь. Увидел меня на крыльце и замолчал.

Я сошла к нему, и он обнял меня, крепко, по-медвежьи, как обнимал в детстве, когда я разбивала коленки. От него пахло домом.

— Вы же обещали ждать, — сказала я ему в сюртук.

— Я обещал терпеть недолго. Я и терпел недолго. — Он отстранил меня и цепко оглядел. — Худая. Бледная. Ну, показывай, что тут у вас. И внука. Первым делом внука.

— Как вы вообще сюда попали, отец? Сюда не пускают.

— А я по службе. — Он хмыкнул в усы. — У наместника к коменданту трёх округов накопились дела. Печати, подати, беглые. Не примет же он меня у ворот. А что заодно тут дочь и внук, так это уж так вышло.

Так вышло. Я взяла его под руку и повела в дом, и по дороге он всё оглядывался на караулы, на стены, на посты, и взгляд у него был одобрительный.

Гостинцы Фелмы вносили вдвоём. Телега не телега, но два короба: вязаное на год вперёд, от чепцов до одеяла, банки с вареньем, сушёная малина от простуд, и поверх всего, завёрнутая отдельно, деревянная лошадка на колёсиках, старая, с облезлым боком.

— Твоя, — сказал отец. — Фелма с чердака сняла. Ревела над ней, гриву перешивала. Сказала, пусть ездит, кому теперь ездить, как не ему.

Я взяла лошадку и подержала. Гриву я помнила. И облезлый бок помнила, это я его обгрызла, если верить Фелме.

Тео он взял осторожно. Сын посмотрел на него серьёзно, изучил седые виски, потрогал нос.

— Узнал? — Сказал отец шёпотом. — Так-то.

Он просидел с ним до обеда. У него затекла спина, а когда Тео уснул у него на руках, отец сидел вовсе не дыша и только глазами показал мне, что всё в порядке, что он так может долго, что нечего над ним стоять.

К обеду вышел хозяин дома.

Они с отцом раскланялись посреди холла, наместник и комендант. Обменялись положенным. Честь для дома. Рад видеть в добром здравии. Как доехали. Благодарю, дороги нынче сносные. Я стояла рядом с Тео на руках и смотрела, как два самых важных человека моей жизни ощупывают друг друга глазами поверх любезностей.

За стол Дориан сел с нами. Такое случилось в этом доме при мне впервые.

За обедом отец рассказывал про дом, про Фелму, которая передала гостинцев на телегу и наказ беречь маленького, про полковника, про новые подати. Про суд он не сказал ни слова. Про Эшфордов тоже. Он ел, хвалил пирог Гризы, смешил Марту гарнизонными байками, и Марта расцветала, а я смотрела на отца и ждала. Я знала его. Разговор ехал с ним от самого дома, и отец только выбирал для него место.

Дориан за обедом больше молчал. Ел мало, слушал, отвечал, когда спрашивали, и один раз, когда Тео у меня на руках потянулся через стол к отцовской вилке, сказал негромко, не отрываясь от тарелки, что вилку лучше убрать, он дотянется. Отец вилку убрал, посмотрел на коменданта, потом на внука, и что-то себе отметил.

Место он снова выбрал в саду, после обеда.

Мы шли по дорожке вдоль одичавших роз, и он молчал половину круга, заложив руки за спину, как в тот вечер, перед свадьбой. На второй половине заговорил.

— Рассказывай.

— Что рассказывать, отец?

— Всё, чего не было в газетах. — Он остановился. — Газеты я прочёл. Про обозы, про суд, про твои показания. Читал и не узнавал. Моя дочь полгода жила в этом гнезде, собирала на них бумаги, ходила к Надзору, молчала. Мне писала про кобылу в яблоках и про пироги. Ами. Посмотри на меня.

Я посмотрела. Лицо у него было суровое.

— Почему ты не пришла ко мне?

Вот он, вопрос. Я знала, что он приедет с ним, и всё равно оказалась не готова. Правду сказать я не могла. Правда начиналась со слов «я умерла», и после них отец больше не спал бы никогда.

— Потому что у меня не было ничего, кроме подозрений, — сказала я. — А у вас должность и присяга. Приди я к вам с подозрениями, вы пошли бы с ними по службе, потому что иначе не умеете. И стали бы свидетелем. А они готовили бумаги против вас, отец. Подложные. Их нашли при обыске, про это тоже писали. Мне нужно было, чтобы вы оставались чистым. Чтобы когда их бумаги лягут на стол, против них стояла ваша жизнь, в которой нет ни одного пятна.

Отец молчал долго. Гравий хрустел под его сапогом, он давил им один и тот же камешек, туда и обратно.

— Ты защищала меня, — сказал он наконец. — Девчонка. Меня. Всю жизнь считалось, что это моя работа.

— Значит, поработали друг за друга.

— Не дерзи отцу. — Он отвернулся, и я дала ему время. Встал к дочери спиной, чтобы вытереть глаза. Наместнику можно.

Про ночь гона он спросил один раз, коротко, глядя в сторону. Правда ли то, что я говорила на суде. Я сказала, что правда, всё до слова. Он кивнул и больше к этому не возвращался, только у самого дома, уже на дорожке к крыльцу, сказал тихо, не мне, а перед собой:

— Знал бы, увёз тогда. Силой бы увёз.

— Знали бы, было бы поздно, — сказала я. — Не вините себя, отец. Из всех, кто там был, вы один предлагали мне дверь.

Ещё отец сходил посмотреть на караулы. Просто гулял, говорил он, разминал ноги с дороги, но гулял он почему-то вдоль постов, и с начальником караула у него нашлось о чём поговорить четверть часа, и у конюшни он постоял, и на холм за садовой стеной поглядел из-под руки. Вернулся довольный.

— Крепко стоят, — сказал он мне вполголоса. — Не для красоты. Я в молодости гарнизоны инспектировал, я вижу. Тут, дочка, служба настоящая.

— Я знаю, отец.

— Знаешь. — Он пожевал губами. — А знаешь, от кого?

Я не ответила, и он не стал дожимать. Наместник умеет не дожимать, когда ответ и так висит в воздухе.

К вечеру отец попросил разговора с хозяином дома.

Наедине, по-мужски, сказал он мне, и по лицу его было понятно, что спорить бесполезно, а подслушивать стыдно. И закрыли двери кабинета, а я осталась в галерее, с Тео на руках, мерить шагами ковёр.

Говорили они долго. Час, потом ещё. Из-за двери не доносилось ни крика, ни стука, вообще ничего. О чём говорят эти двое, я могла только гадать. О податях и печатях. О Тео. Обо мне. О Корнелии, которая жила в городе у храмовой площади и покупала свечи.

Вышел отец непроницаемый.

— Дела уладили, — сказал он. — Комендант ваш дело знает. Печати согласовали.

— Отец.

— Печати, Ами. Согласовали. — Он посмотрел на меня, и в его лице на секунду промелькнула усталость. — Всё как надо, дочка.

Вечером, перед сном, он зашёл в детскую попрощаться с Тео на ночь и застрял там на час. Сидел у колыбели, смотрел, как внук спит, и рассказывал мне вполголоса про детскую, что ждёт Тео у него дома. Окна на юг. Кресло у камина, которое он никому не дал переставить. И что летом, как встанут дороги, он ждёт в гости всех. Слово «всех» он подчеркнул голосом и прибавил, чтобы я не делала такое лицо, он старый, ему можно.