Подарок Дориана ждал его после обеда. Кораблик, выструганный из светлого дерева, с настоящей парусиной. Где комендант трёх округов взял время его строгать, не знал никто, а Марта знала и сияла.

Они пускали его вдвоём. Дориан присел у чаши на корточки, Тео вцепился ему в рукав, кораблик пошёл через круги от струи, накренился и выправился, и оба, большой и маленький, следили за ним с одинаково серьёзными лицами. Марта смотрела на это от стола и вытирала глаза уголком передника, не таясь.

— Тридцать лет ждала, — сказала она мне. — Вот и дождалась.

Отец за обедом был весел, ел за троих и рассказывал гарнизонные байки, от которых баронесса ахала, а Фелма замирала с ложкой. С Дорианом они говорили о дорогах, о податях и о жеребятах, и по тому, как спокойно текла эта скучная мужская беседа, я понимала, что главный разговор между ними давно состоялся и вышел удачным. Спрашивать самому отцу больше было нечего. Он смотрел, а видел он всегда всё.

Горечь внесла баронесса, вместе с новостями, ближе к чаю.

Она наклонилась ко мне, понизив голос до сдобного шёпота, каким выдавала самое важное.

— А про младшую Арджент слышали, деточка? Ну, которая за купца вышла. Родила ему сына по осени, здоровенького. А по весне купец её за дверь выставил. Бумаги какие-то нашёл, письма ли, никто толком не знает. Сына оставил себе, женился тут же на вдове мельника, тихой, работящей, она мальчонку и растит. А Селестина… — Баронесса развела руками. — Съехала куда-то к морю, говорят. Одна.

Я смотрела на сирень и молчала. Селестина Арджент когда-то не пошла за вдовца с наследником, и за эту разборчивость моя свекровь заказала двоих. Теперь её собственный сын рос при мачехе, тихой и работящей, а она уехала к морю одна. Я поискала в себе злорадство, честно, по всем углам. Злорадства в этих углах уже не жило. Жила усталая, старая горечь, как от чужой болезни, и ещё мысль, которую я отпустила вместе с выдохом. Все получили по своей мерке. Даже те, кто никого не судил.

— Грустная история, — сказала я.

— И не говорите. — Баронесса вздохнула и потянулась за третьим куском пирога. — А пирог у вас, деточка, столичный. Дадите Гризу на неделю? Шучу, шучу. Не дадите.

К вечеру именинник отбыл спать на руках у Фелмы, посреди протестующего вопля уронив голову ей на плечо. Отец с баронессой уселись за карты, и отец жульничал, а баронесса делала вид, что не замечает, потому что проигрывать наместнику было отдельным удовольствием. Фелма с Мартой удалились в детскую вдвоём и не воевали, что само по себе тянуло на чудо этого дня.

Я вышла в сад.

Сумерки стояли сиреневые, тёплые. Со стола уже убрали, фонтан шумел в темноте, и кораблик, забытый до утра, покачивался у бортика чаши. Я подошла, поправила его носом к середине и осталась стоять, слушая воду.

Его шагов я не услышала. Просто тепло встало у меня за спиной, и руки легли мне на плечи, и я откинулась в это тепло затылком, как в спинку уютного кресла.

Мы стояли так долго. Говорить было не о чем, всё было хорошо, а об этом не говорят.

Потом он взял мою левую руку и повернул ладонью вверх.

Браслет лёг на запястье сам, привычно, на своё место. Тёмные бусины, знакомые до последней. Одна была теплее прочих, и я знала, которая. Дориан застегнул шнур, накрыл браслет ладонью, всё ещё держа мою руку в своей, и сказал мне в волосы, тихо:

— Подари мне второй шанс.

Я улыбнулась в темноте. Вода шумела, бусина грелась на своём месте, у самой жилки.

— Это ты мне его подарил, уже второй раз.

Он помолчал. Пальцы его нашли тёплую бусину и накрыли её.

— Твоя своё отдала. Сработают ли остальные, не знает даже род, в хрониках такого нет. — Он застегнул шнур туже. — Я и не хочу узнать. Носи. С ним мне спокойнее.

Второй раз умирать я не собиралась. Но спорить с комендантом дело пустое.

Он развернул меня к себе. Наклонился и прижался лбом к моему лбу, и я почувствовала его горячее дыхание на своем лице.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Безумно. Выходи за меня, Амалия.

Где-то в доме смеялся отец, шумела вода, спал наш сын, и от всех моих двух жизней осталось одно короткое слово, самое простое.

— Да.

Венчались мы в начале зимы, в день первого снега.

Дориан предлагал столицу, большой храм, подобающий его чину, и я отказалась. Одну громкую свадьбу с двумя сотнями гостей я уже пережила, второй мне не хотелось.

Мы выбрали малый храм в холмах, в часе езды от Вороньей горки, старый, с потемневшим алтарём, и позвали только своих. Своих набралось на два ряда скамей, и больше нам никто не был нужен.

Отец приехал за три дня и все три дня делал вид, что спокоен. Выдавали его руки. Он брал внука, газету, перчатки, снова внука, и Фелма ходила за ним с каплями, которые он отказывался пить.

Утром перед венчанием он вошёл ко мне, одетый, при орденской ленте, посмотрел и сказал своё «ну». Больше у него ничего не вышло, и мы обнялись молча.

Платье я выбрала сама. Лёгкое, тёплого белого цвета, гладкое, с открытой шеей. В первый раз меня зашивали в парчу, как куклу в витрину, и ворот по чужой воле стоял под самым подбородком. Теперь я оделась так, как хотела дышать. Метку укрыли волосами, по привычке, для чужих глаз, которых в храме почти не было.

Из чужих была одна баронесса Клов.

Не позвать её после дня рождения было бы жестокостью, а баронесса, при всех её шести страницах сплетен в две недели, ни разу за два года не написала обо мне дурного слова. Она приехала в лиловом, с новой шалью, села во второй ряд и заплакала ещё до того, как нас ввели, впрок.

Свидетелем со стороны Дориана стоял Холт.

Он приехал верхом, один, в парадной тёмной форме без наград, и встал у алтаря так, как в караул. За всё утро он произнёс от силы пять слов. «Миледи». «Поздравляю». «Кольца у меня». Лицо у него было неприметное, как всегда, и угрюмое, как всегда, и я в который раз подумала, что за наше знакомство не знаю о нём ничего, кроме фамилии.

Имя я услышала у алтаря.

— Рейнед, — сказал Дориан, протягивая руку за кольцами.

Холт подал их, не дрогнув. А я стояла и переваривала. Рейнед. За все годы, при мне, Дориан ни разу не назвал его иначе как по фамилии, одним словом через плечо. Полное имя он выдал здесь, у алтаря, будто допуск в самое закрытое из дел.

Жрец связал нам запястья серой лентой, старой, мягкой от сотен чужих свадеб. Я смотрела на наши руки, связанные вместе, на браслет чуть выше узла и слушала слова обряда, которые говорила когда-то другому человеку пустым голосом.

— Да, — сказала я.

— Да, — сказал Дориан.

Тео, сидевший у деда на коленях, выбрал эту торжественную минуту, чтобы объявить на весь храм «мама красивая», и храм засмеялся, все два ряда, и жрец тоже, не выдержав. Под этот смех нас и объявили мужем и женой.

На выходе шёл снег. Первый, крупный, неспешный, он ложился на плечи и не таял, и Фелма ревела в голос, чертя охранные знаки над нами, над Тео, над каретой и отдельно над Холтом, который принял свой знак не моргнув.

Пир был домашний, в Вороньей горке, на длинном столе у камина.

Гриза превзошла себя, отец говорил тост и дважды останавливался, пережидая накатившие слезы, Марта сидела за столом как гостья, по настоянию Дориана, и первые полчаса не знала, куда деть руки. Баронесса рассказывала соседке по столу, Фелме, столичные новости, и Фелма ахала на каждом повороте рассказа, и они уже были подруги навек.

Холт сидел по правую руку от Дориана и пил воду.

Я видела, как баронесса, разохотившись, пошла на него в наступление. Не женат ли. Не скучает ли по столице. Не находит ли, что зимние свадьбы самые счастливые. Холт отвечал «нет», «нет» и «не знаю», глядя в свой стакан с водой, и баронесса отступила, впервые на моей памяти не добыв ничего. За что я налила ей лучшей наливки лично.

— Вы не пьёте, Холт? — спросила я его позже, проходя мимо с кувшином.

— Не пью, миледи. — Он помолчал и добавил, глядя в стол: — Зарёкся. Давно.