— Мне сказали про коменданта, — произнёс отец, не дождавшись ответа. Голос у него стал строгий. — После. Когда всё уже случилось. Ты могла отказаться?

— Это честь, отец.

— Я спросил не это.

Гравий хрустнул. Я смотрела на тёмные розы у шпалеры и выбирала слова.

— Я согласилась сама. Так было нужно для дома, в который я вхожу.

— Для дома. — Он повторил это слово, взвешивая. — Амалия. Посмотри на меня.

Я посмотрела. В темноте его лицо было серым и старым, и глаза блестели.

— Если хочешь, я увезу тебя, — сказал отец. — Сегодня. Сейчас. Неустойку заплачу, скандал переживу, я не так беден и не так стар, как им кажется. Скажи слово, и утром ты проснёшься дома.

Вот она, дверь. Настежь распахнута. А за ней отцовский дом, и моя старая комната. И жизнь, в которой не надо мило улыбаться своим убийцам за завтраком.

Но и плаха в конце. Для него.

— Я хочу замуж, отец, — сказала и улыбнулась ему. — Правда хочу.

Это была самая тяжёлая ложь в обеих моих жизнях. Отец смотрел на меня долго, ища признаки лжи, и я держала улыбку, как ведро с водой на весу: руки дрожат, а поставить нельзя.

— Ну, раз хочешь, — сказал он наконец.

Не поверил. Наполовину не поверил, я видела. Но у него не было ничего, кроме моего слова, а слово я дала твёрдое.

Обратно мы шли молча. У крыльца он взял меня за руку, повернул ладонью вверх и вложил в неё маленький свёрток.

— От матери осталось. Хотел на свадьбе отдать, при всех, да передумал. Это не для всех.

В свёртке была цепочка с кулоном: серый речной жемчуг, простенькая старая оправа. Мамина. Я помнила эту цепочку у её горла и помнила, как в прошлой жизни отец отдал мне её точно так же, у этого же крыльца, с этими же словами.

Тогда я её потеряла. В первый же год, в этом доме, и даже не заметила когда. Хватилась перед родами, перерыла все шкатулки, ревела полдня, а Дэмиан утешал: купим другую, лучше.

Другую. Лучше.

Я сжала кулон в кулаке так, что оправа отпечаталась на ладони.

— Спасибо, папа.

— Носи. — Он смотрел в сторону, на фонарь у ворот. — Мать бы порадовалась. Она в тебе души не чаяла, всё боялась, что я тебя заучу своими бумагами. Не заучил вроде.

— Не заучили.

— Вот и славно. — Он кашлянул. — Иди спать, Ами. Завтра длинный день.

Он крякнул, отвернулся и стал подниматься по ступеням, громко ругая здешнюю сырость.

Ночью я не спала.

Дом затих поздно. Я слышала, как разошлась прислуга, как сторож протопал свой полночный круг, как ветер возил по крыше мокрые ветки. Я лежала одетая поверх покрывала и слушала.

В прошлой жизни это случилось в такой же час, между полуночным обходом и четырёхчасовым.

Тогда в дверь поскреблась Фелма, перепуганная до икоты: к вам гость, миледи, я говорила, что нельзя, а он… И осеклась, потому что он уже стоял за её плечом, в тёмном, без мундира, и от него пахло дождём.

Он отослал Фелму взглядом. Я сидела в постели, натянув одеяло до подбородка, и он на это усмехнулся, отвернулся к окну и заговорил, буднично, будто продолжал давний разговор.

Он сказал, что завтрашней свадьбы не будет. Что с Эшфордами он разберётся сам. Всё это вопрос трёх дней. Что он берёт меня в жёны и что в столице мне понравится больше, чем в этой сырости.

Он не спрашивал. Он ставил меня в известность, спокойно и по-хозяйски, и вот тут я перестала бояться, потому что во мне всё застыло, ведь я любила Дэмиана. Ведь ради него только легла с драконом.

Я сказала ему, что скорее выйду за убийцу, чем за него.

Он выслушал, наклонив голову, будто запоминал формулировку. Потом подошёл и положил мне на одеяло браслет. Тёмные бусины, половина с крохотными узорами.

«Он из слёз хрустального дракона. Называется „Второй шанс“. Надеюсь, ты мне его дашь».

Я хотела швырнуть подарок ему вслед. Он сказал от двери, не оборачиваясь: он не берёт назад ни слов, ни подарков. И вышел. И больше я его не видела, до самого конца своей первой жизни.

Часы внизу пробили два.

Я лежала и слушала. Дом молчал. Дождь перестал, и стало слышно, как капает с крыши, реже и реже.

В три я встала и подошла к окну. Двор был пуст, ворота заперты, у ворот горел фонарь, и в его свете блестела мокрая брусчатка. Никого.

Ну и что ты стоишь? Что ты хочешь увидеть? Он расплатился и уехал. Тебе всё сказали ещё утром, бросив чешую на кровать.

Я вернулась в постель и легла лицом к стене.

Он не пришёл.

Дурочка. Радуйся: одной переменной меньше.

Но радости не было. Была дыра размером с пропасть в груди.

Под утро я всё-таки задремала, и мне приснился Тео. Он сидел на коленях у старухи, тянул её за палец и улыбался кривой улыбкой, одним зубом, и я во сне знала, что нельзя подходить, потому что если подойду, всё кончится.

Разбудил меня стук.

Я села рывком, с колотящимся сердцем, босиком дошла до двери и распахнула её раньше, чем успела подумать, кто может стучать в такой час и почему у меня дрожат руки.

За дверью стояла Корнелия. Одетая, причёсанная, со свечой.

— Не спите, дитя моё? Вот и славно. — Она вошла, не дожидаясь приглашения, и поставила свечу на стол. — Сядьте. Перед тем как вас начнут одевать, нам нужно поговорить о вашей брачной ночи.

Я села. Корнелия расположилась напротив, поставила свечу между нами и сложила руки на коленях. За окном ещё стояла темень, и в стекле отражались два наших лица, её спокойное и моё мятое.

— Вы умная девочка, поэтому я буду коротка. — Она говорила вполголоса, гладко, заранее сложенными фразами. — Сегодня вы войдёте в род. С этого дня всё, что было до алтаря, остаётся до алтаря. Вы понимаете меня?

— Не совсем, миледи.

Понимала я прекрасно. Просто хотела, чтобы она произнесла это вслух, своими губами, в пять утра, при свече.

— Мой сын горд. — Корнелия наклонилась ко мне через свечу. — Мужчины не любят напоминаний о том, чем они не распоряжались. В вашей спальне не было никакого дракона, дитя моё. Ни сегодня не будет, ни через год, никогда. Ни словом, ни вздохом, ни взглядом. Для мужа вы начинаетесь этой ночью.

Свеча потрескивала. Я смотрела на её руки, ухоженные, спокойные, с обручальным кольцом вдовы, и думала: вот этими руками ты через полтора года подпишешь Сайласу мою смерть, а сейчас учишь меня, как вздыхать в постели твоего сына.

— Я поняла, миледи.

— Будьте с ним ласковы. Мужчину привязывает не красота, запомните это, красота приедается. Мужчину привязывает покой. — Она поднялась и оправила юбки. — И ещё, милая. После обряда, я полагаю, вы исполните традицию до конца.

— Чешуя перейдёт роду, миледи. Как положено.

— Вот и славно. — Она взяла свечу, у двери обернулась, и голос её потеплел на градус. — Добро пожаловать в семью, Амалия.

Дверь закрылась. Я сидела в темноте и слушала, как удаляются её шаги и звенят ключи.

Добро пожаловать в семью.

Одевали меня долго, вчетвером.

Нижние юбки, корсет, чулки, само платье, тяжёлое, как хорошая кольчуга. Ворот, поднятый по требованию Корнелии, стоял под самым подбородком и закрывал шею целиком. Я была ему благодарна: под ним не видно было, как я сглатываю.

Кулон матери я надела под лиф, на голое тело. Фелма увидела и ничего не сказала, только поджала губы, чтобы не разреветься раньше времени. Разревелась она на фате.

— Красавица, — всхлипывала она, расправляя кружево. — Всем красавицам красавица. Мать бы поглядела…

— Фелма.

— Молчу.

Отец ждал внизу, в парадном сюртуке, с орденской лентой, которую надевал трижды в жизни. Увидел меня на лестнице и встал по стойке, как на смотре. Только желваки выдали.

— Ну, — сказал он. — Ну.

И больше ничего не сказал, а предложил мне руку.

В карете отец молчал. Смотрел в окно, на мокрые поля, и держал мою руку на своём колене, накрыв сверху ладонью, как в детстве, когда мы ездили к бабке в горы и я боялась обрывов. Так и доехали, не сказав ни слова. Всё нужное мы сказали вчера в саду, а ненужного он говорить не умел.