На восемнадцатый день за обедом Гривс подал Дэмиану записку на подносе. Мой муж развернул её, пробежал глазами, и я увидела, как у него побелели костяшки на сгибе бумаги.

— Что там? — спросила Корнелия.

Дэмиан поднял глаза. Меня за столом для него больше не было, он смотрел только на мать.

— Комендант возвращается в провинцию, — сказал он. — Со всей своей канцелярией. Пишут, ему отдали три соседних округа. С полными полномочиями.

О записке в доме больше не заговаривали.

Блюда подали вовремя, Корнелия улыбалась за столом, Дэмиан шутил. Но после ужина мать с сыном заперлись в кабинете, и когда я за полночь спустилась в буфетную за водой, под дверью кабинета лежала полоса света, а из-за светлого дуба глухо ходили два голоса, её и его. Слов было не разобрать. По голосам выходило, что говорит она, а он больше слушает.

Наутро Дэмиан уехал к Арджентам, до завтрака, не простившись. Вернулся к ночи, молчаливый, и от него не пахло духами. Не до мельниковой дочки стало, милый?

А я лежала без сна и додумывала своё.

Письмо сработало. Комендант ехал сюда, с канцелярией и полномочиями, и рано или поздно его люди сядут на нижней дороге в нужную ночь. Склад, железо, возчики, может, и мой муж со своим фонарём. Этого хватит, чтобы утопить Эшфордов.

И этого не хватит, чтобы спасти отца.

Потому что Люциан в моём листе стоял перечёркнутой птицей, без имени. Потому что бумаги против наместника будут готовиться отдельно, тихо, в другом месте, и когда они лягут на стол, никто не свяжет их с железом. Прошлый раз никто не связал. Надзору нужно было сказать словами, где искать вторую нитку и куда она тянется. Такое не пишут печатными буквами на листе из тетради.

Такое говорят в лицо. И я знала, кому.

Собиралась я четыре дня, и все четыре дня уговаривала себя, что это не безумие.

Но это было безумие.

Жена Эшфорда, на седьмом месяце, идёт через город к дому Надзора доносить на собственную семью. Попадись я на любом шаге, и никакой лекарь с лентами меня не оправдает. Но письмо своё дело сделало, а дальше бумага не умела. Дальше надо было ногами.

Плащ я добыла честной покупкой. В лавке готового платья, выбирая шали, взяла заодно тёмную суконную накидку с капюшоном, простую, добротную. Для горничной, пояснила я, к празднику, она у меня мёрзнет. Лавочник умилился доброй госпоже. Платок у меня был свой, серый, из тех, что я держала для храма.

Лист из библиотеки перекочевал в потайной кармашек муфты ещё с вечера.

Случай я назначила на базарный день, когда город толчётся и никому ни до кого. Корнелии я сказала, что Брандт велел показаться ему до распутицы, и что заодно заберу у модистки заказ. Свекровь отпустила меня легко: за эти месяцы мои выезды за фланелью стали такой же обыденность, как и мои ночные хождения.

В городе я отпустила горничную у модистки.

— Заказ будет готов через час, — сказала я. — Посиди в тепле, а я дойду до Брандта, тут две улицы, тебе там делать нечего.

Горничная, вышколенная, с глазами Корнелии на затылке, поколебалась и осталась: против слова беременной не устоял ещё ни один соглядатай.

В проулке за рыбным рядом я сняла свой плащ, свернула его в муфту, накинула суконный, повязала платок низко, по-бабьи. Спину ссутулила, голову опустила. Служанка на сносях, каких в базарный день дюжина на каждой улице.

До ратуши я дошла за десять минут и ни разу не поскользнулась, что само по себе было чудом.

Дом коменданта я узнала по часовым. Двое у дверей, в тёмном, при оружии, и улица перед домом сама собой держалась пустой. Прохожие держались дальней стороны, не глядя, будто перед домом лежала прорубь.

Я подошла прямо, потому что мяться времени не было.

— Куда, — не спросил, а перегородил старший часовой.

— У меня сведения для господина коменданта.

— Все сведения в управу. Ящик у крыльца.

— Мои сведения не для ящика.

— Ступай, женщина, — уже скучая, сказал он. — Не велено.

Я стояла. Уходить было некуда, за спиной у меня не было ничего, кроме обратной дороги в дом Эшфордов, и я собиралась стоять тут до темноты, до стражи, до чего угодно.

Дверь открылась изнутри, и на крыльцо вышел человек с бумагами. Неприметное лицо, тёмная форма. Он скользнул по мне взглядом, шагнул мимо, и вдруг остановился.

Обернулся. Посмотрел ещё раз, с крыльца, сверху, внимательно. Я подняла голову и дала ему увидеть лицо под платком.

Холт смотрел на меня, наверное, секунды три. Галерея дома Эшфордов, рассвет, халат и босые ноги, я видела, как это поднимается в нём и встаёт на место.

— Передайте господину коменданту, — сказала я тихо, только для него, — что у меня важные сведения. Он меня знает.

Холт не переспросил. Не оглянулся на часовых. Он коротко наклонил голову, в точности как тогда в галерее, и открыл передо мной дверь.

— За мной.

Внутри пахло чернилами, воском и мокрым сукном. Мы прошли коридор, где за столами писали трое, и никто не поднял головы. У высоких дверей Холт оставил меня, вошёл один, и через полминуты дверь открылась снова.

— Проходите.

Кабинет был казённый и очевидно нежилой. Стол, заваленный бумагами в порядке, понятном одному хозяину. Карта провинции на стене, утыканная булавками. За столом, не поднимаясь, сидел комендант де Варг и смотрел на меня.

— Леди Эшфорд, — сказал он.

Сказал он это так, будто я пришла по вызову, в назначенный час. Капюшон ещё был на мне, платок тоже, а он уже назвал меня по имени и вернулся взглядом к бумаге, которую дочитывал. Дочитал. Отложил. Посмотрел снова, теперь долго, спокойно, глаза в глаза.

Я помнила этот взгляд с десяти шагов, из другой комнаты. Что он взвешивал сейчас, я прочесть не сумела, и от этого стало страшнее, чем от часовых.

— Ваша светлость.

Я откинула капюшон и стянула платок. Живот под накидкой прятать было уже бессмысленно, и его взгляд прошёл по мне сверху вниз, задержался на середине и вернулся к лицу. Я досчитала до трёх, чтобы голос не подвёл.

— Садитесь, — сказал он. — В вашем положении стоять не желательно.

Я села на жёсткий стул напротив. Между нами лежал стол, бумаги и почти два года, о которых знала одна я.

Он ждал. Он умел ждать так, что тишина давила на горло, и я поняла, что первого слова он мне не подарит. Ни одного слова он мне не подарит, всё сама.

— В ночь с четверга на пятницу в нашем доме к дальнему амбару за службами придут подводы, — сказала я. — Как приходят дважды в месяц с самой осени. Что возят, вы знаете лучше меня. Перед вскрытием реки всё уйдёт с нижней пристани, и концов не будет.

— Это я слышал. — Он открыл ящик стола, достал лист и положил передо мной. Печатные буквы, тетрадный обрез. — От вас.

Не вопрос. Я посмотрела на своё письмо, потом на него.

— От меня.

— Дальше.

Я достала из муфты сложенный вчетверо лист и положила рядом с письмом. Он развернул, пробежал глазами раз, потом второй, уже медленно. Пальцы его легли на край листа и прижали его к столу, будто лист мог уползти.

— Откуда.

— Из бюро в кабинете моего мужа. Там две книги. Верхняя для гостей, нижняя для своих. Это разворот из нижней, последний. Даты слева я проверяла сама, из окна. Значки справа не знаю. Кроме одного.

— Какого.

— Перечёркнутая птица. Не знаю, кто это. Знаю, что ему уходит больше всех и что имени ему не пишут даже в книге для своих. — Я набрала воздуха. — И ещё я знаю, зачем пришла. Письмо вы уже получили. Я пришла сказать то, что к письму не приложить.

Он поднял глаза и молча ждал продолжения.

— Мой муж и те, кто стоит за этой птицей, готовят подлог против моего отца. Против наместника Вейла. Бумаги, подписи, измена короне, всё будет безупречно, и всё будет ложью. Когда это ляжет на чей-то стол, никто не свяжет это с железом. А связь есть. Должность наместника перейдёт к зятю. К моему мужу.

В кабинете стало тихо. За стеной скрипели перья, с улицы глухо шумел базар.