Показания не сходились. Опять.

Женщина из моего приговора не просит отпустить её. Она сидит в выигранном доме и обживает его. Эта попросила выпустить, приготовив речь и порядок визитов, и предлагала поселиться хоть под окнами канцелярии, лишь бы не под моей крышей. А я сказал «нет» даже не успев подумать. Со мной такого не случалось никогда, и я знал цену людям, с которыми такое случается. На допросах они мой хлеб.

Хуже всего было последнее. «В ту дверь я вошла не сама». Это была правда, я знал её и до того вечера, просто держал в дальнем ящике. Ту ночь мне продали, а я взял и заплатил, и что при этой сделке думала сама девушка, я не спросил ни тогда, ни после.

Я, который спрашивает всё и у всех.

Отчёты о мальчике я затребовал еженедельные.

Она отвечала сама, её рукой, сухо и по делу. Здоров. Ест. Спит. Четвёртый зуб. Лекарь доволен. Я читал эти отчёты, как рапорты с дальних постов, и подшивал в отдельную папку.

В конце зимы в отчёте появилась лишняя строка. «Ходит вдоль дивана, держась. Падает и ругается на своём языке. Слов пока нет, но интонации ваши».

Интонации ваши. Я перечитал это четыре раза. Отчёт я подшил, а этот лист оставил в столе.

В Воронью горку я приехал в середине весны, на два дня.

Тео меня не узнал. Посмотрел, отвернулся и спрятал лицо у неё на плече, и она стояла с ним посреди холла, прямая и вежливая, будто принимала инспекцию. За два дня мальчик ко мне привык заново, к концу второго уже тянул руки и требовал перо. А утром третьего я уехал, и из окна кареты видел, как он машет мне с её рук. Махать его научила Марта. Она же и стояла рядом, и по её спине было видно всё, что она думает о хозяине.

Работа приняла меня обратно, как принимала всегда.

Первая записка пришла в начале лета. Отдельным листом, вложенным в отчёт. Она просила дозволения выехать с сыном к отцу, в провинцию, на месяц. Напоминала, что караулам не велено выпускать её за стену, и что распоряжение это моё, годовалой давности, и никем не отменено.

Я не ответил.

Через две недели пришла вторая, короче первой. Я не ответил и на неё. Ответа у меня не было. Разрешить значило смотреть, как она уезжает из моего дома туда, где её любят, и ждать, вернётся ли. Не разрешить значило подтвердить всё, что она сказала мне в кабинете, слово за словом.

Третья записка была в три строки. «Отец стар. Я обещала ему это лето с внуком ещё зимой. Своих обещаний я не нарушала ни разу, помогите мне и это сдержать».

Я прочитал её утром, между донесением с южной границы и запросом казначейства. Потом отодвинул оба и написал ответ.

«Разрешаю. Охрана десять человек, маршрут согласовать с Холтом. Сроки на ваше усмотрение».

Я начал писать ещё одно слово, посмотрел на него и зачеркнул так, чтобы нельзя было прочесть.

Он уехал не простившись.

Утром об этом сказала Марта, ставя передо мной завтрак.

— Господин выехал затемно, с одним сопровождающим, вернётся нескоро, дела в столице.

Она говорила это в скатерть, и по её голосу было ясно, что объяснение она повторяет чужое и сама ему не верит.

Из дома Эшфордов он когда-то съехал так же. На рассвете, не простившись с хозяевами. Корнелия тогда назвала это военной прямотой. Я промолчала и налила себе отвара, и рука у меня не дрогнула. Кое-чему эти два года меня всё-таки научили.

Вот и всё, что мне оставили. «Нет» без единой причины и дом, из которого нельзя выйти за стену. Я неделю ходила по этому дому и злилась так, что звенело в ушах. А потом злость отстоялась и осела, а на дне обнаружилось решение, простое, как всё злое.

Хорошо. Я останусь. Но если мне жить в этом доме, то я буду в нём жить, а не отбывать. Хозяйкой, а не приложением к ребенку.

Начала я с сада.

Сад я невзлюбила с первого дня, ещё когда ходила по нему с Тео на руках между караулов. Розы у южной стены одичали и лезли через шпалеру, дорожки заплывали, фонтан стоял сухой, с прошлогодними листьями в чаше. За садом ходили рабочие руки, но не ходила ничья воля, и это было видно в каждом углу.

Воля теперь была. И деньги были, эшфордские, и в том, чтобы тратить их на землю де Варгов, мне виделась своя справедливость.

К шпалерам я наняла двух работников из города, розы резали и подвязывали до середины весны. Дорожки отсыпали заново. В чаше фонтана мастер простучал дно, покачал головой, запросил втрое и получил, сколько запросил, потому что торговаться с ним у меня не было ни времени, ни желания. Марта ходила за мной по саду с видом человека, который всё это не одобряет, и распоряжалась работниками так, что к вечеру они боялись её больше, чем меня.

— Дозволения-то нет, — сказала она один раз, глядя, как мастер разбирает трубы. — Господин на новую крышу неделю думал.

— Дозволения нет, — согласилась я. — Есть я. Спросит, ответите, что не углядели за мной.

— Вот ещё. — Марта поджала губы. — Скажу, что сама велела. С меня спрос короткий, я старая. — И, помолчав, добавила в сторону, будто не мне: — При старой госпоже вода шла. Красиво было. Господин маленький у чаши сидел часами, кораблики пускал.

Кораблики. Я посмотрела на сухую чашу и ничего не сказала. Но мастера с того дня перестала торопить, а стала просто ждать.

Тео тем временем осваивал землю.

За зиму он выучился ходить вдоль дивана, к весне пошёл сам, а по саду не ходил, а гулял, важно, с остановками и делами. Падал, поднимался, приносил мне камни, палки и один раз дождевого червя, которого мы торжественно вернули на клумбу. Трава была ему по колено, и он воевал с ней всерьёз.

Там же, в саду, он сказал мне это.

Он запнулся о корень, сел, посмотрел на меня через плечо, проверяя, стоит ли плакать, решил, что не стоит, поднялся и протянул руки.

— Мама.

Не лепет. Он смотрел на меня и звал, и я подошла и взяла его, и он тут же занялся моей серьгой, потому что дело было сделано и слово потрачено не зря.

В еженедельный отчёт я это слово не вписала. Про зубы буду писать что хотите, ваша светлость, а это моё.

Записки дались мне тяжело.

Ещё зимой я пообещала отцу лето с внуком. Обещание лежало и ждало, а в начале лета выяснилось, что исполнять его мне не с чем. Караулам не велено, распоряжение годовалой давности, и отменить его может только тот, кто отдал. Я написала первую записку и вложила в отчёт. Сухо, вежливо, по форме прошения. Мне не ответили.

Я ждала две недели и написала вторую, короче. Мне не ответили и на неё.

Вот тогда я узнала о себе новое. Оказывается, я умею ненавидеть молча, за рукоделием, с прямой спиной, так, что нитки рвутся. Просить дозволения съездить к родному отцу и не получать даже отказа. Третью записку я писала злой до звона и извела три листа, вычёркивая. Осталось три строки про то, что отец стар и что своих обещаний я ему не нарушала.

Ответ пришёл с обратной почтой. Разрешил. Охрана десять человек, маршрут согласовать с Холтом. Сроки на моё усмотрение.

На моё усмотрение. Я перечитала и отложила лист. Из-под казённых слов торчал краешек чего-то другого, но разбирать, чего именно, я не стала. Хватит с меня разборов. Мы стали собираться.

Отец ждал нас на крыльце.

Он постарел за этот год, я увидела это сразу, от ворот, и у меня сжалось в груди. А потом Тео, которого ссадили с моих рук, деловито потопал через двор сам, и отец разом помолодел обратно.

— Идёт, — сказал он таким голосом, будто по двору шло войско. — Ко мне идёт. Ну. Ну!

Фелма ревела, обнимала нас по очереди и снова ревела. За год она навязала Тео приданого на троих, и новый чепец был ещё страшнее прежнего. Детская окнами на юг стояла готовая и ждала второй год. Кресло у камина, то, которое не трогать, стояло на своём месте, и в первый же вечер Тео сидел в нём у деда на коленях и тянул его за ус, а дед сидел не дыша и терпел, счастливый.

Мы прожили там месяц, и это был самый простой месяц за обе мои жизни. Я спала. Ела Фелмину стряпню. Ходила с отцом по его саду, где всё росло вкривь и вкось и никому не было до этого дела.