— Ничего. — Он вернулся взглядом к бумагам. — Госпожа Кассарт вчера покинула город. С сопровождением до границы округа. Ей объяснили, что здешний климат ей вреден.

Вот и всё. Я вспомнила красивую женщину в кресле его гостиной, её поставленный смех за дверью, её «я научилась ждать, у меня было десять лет практики». Десять лет практики, а дождалась конвоя до границы. Мне не было её жаль, но короткий холодок по спине прошёл.

— Благодарю, — сказала я.

— Список на неделю оставьте у Марты. — Он уже писал. — Всё.

Тео на прощание уронил недогрызенную сушку ему на бумаги. Дориан, не поднимая головы, сдул с листа крошки и продолжил писать. Мы вышли.

А через несколько дней подошёл день, о котором в целом мире знала я одна.

Обычный день на пороге зимы, среда, ни праздника, ни памятной даты. Только я, одна во всех двух моих жизнях, знала, что в этот день моему сыну исполнилось в точности столько, сколько было ему в день встречи с Сайласом.

Полгода и ещё немного.

Я не отдавала его весь день. Носила по дому, показывала иней на стёклах, кормила сама, отпустив няньку, и спать уложила сама, и Марта, глядя на всё это, ни о чём не спросила, только велела Гризе испечь к вечеру сладкого.

Ночью я стояла над колыбелью.

Тео спал на животе, подобрав под себя колени, кулаки у подбородка. Я смотрела на него и провожала возраст, который дважды был ему приговором. Всё, что он прожил до этого дня, было вторым разом. Второй раз первый зуб, второй раз кривая улыбка, второй раз кулак, вцепившийся в дедов палец.

А с завтрашнего утра пойдут дни, которых у него не было никогда. И у меня вместе с ним, потому что дальше этой зимы моя память не заглядывала. Дальше я знала будущее не лучше баронессы Клов.

Спи, сказала я ему. Дальше всё только твоё.

Утром тихо закружил крупный снег. Тео сидел у меня на руках у окна детской и смотрел, как оседают хлопья, и вёл по этому поводу целую речь на своём языке, из гласных и слюней.

И вдруг в этой речи, между прочим, выговорилось:

— Ма. Ма. Ма.

Разговор я готовила четыре дня.

Складывала в голове, слово к слову, как когда-то складывала показания для суда. От этого сходства мне было не по себе, но по-другому я не умела. К Дориану де Варгу не ходят с сырыми словами.

Причины у меня были готовы давно, и все хорошие. Наследство оформлено, у меня есть на что жить и где. Тео признан и записан в родовую книгу, из рода его уже никто не вычеркнет. А я в этом доме кто? Гостья. Женщина при детской. В городе меня зовут вдовой Эшфорда, живущей у коменданта, и что при этом думают, я знала без подсказок. Тео вырастет и однажды тоже услышит.

И ему самому нужна своя жизнь. Он мужчина, ему нет сорока, у него будет жена, настоящая, со свадьбой и родовым кольцом. Каково ей будет входить в дом, где по галерее ходит чужая женщина с его сыном?

Всё это было правдой. А настоящую причину я в речь не вписала.

Настоящая была простая и стыдная. Я ждала вторников и пятниц. Я просыпалась и вспоминала, какой сегодня день. Один раз в жизни я уже ждала этого человека ночью и уговаривала себя, что не открою. Чем кончилось, известно. Второй раз я себе не позволю. Мне надо было уехать.

В четверг я передала через Марту, что прошу принять меня вечером для разговора. Марта посмотрела на меня долгим взглядом, но передала.

Тео я в тот вечер уложила сама. Он засыпал, держа меня за палец, по своему обыкновению, и уже сквозь сон перехватил покрепче, будто проверял, тут ли я. Я стояла над колыбелью, пока рука не разжалась, и у двери детской моя четырёхдневная речь дала первую трещину. Здесь у него отец, дед по крови на портретах вдоль лестницы, Марта, погремушка на чужом столе. Я увожу его из этого в дом, где будем мы вдвоём и десять комнат тишины.

Я запретила себе это слушать. Погремушку можно забрать с собой, к отцу мы будем ездить, а решение принято и выстрадано честно.

Он принял после ужина.

Кабинет стоял в полутьме, горела одна лампа над бумагами. Он отодвинул их, когда я вошла, и указал на стул.

— Слушаю.

Я не села. Стоя говорить было проще.

— Я пришла поблагодарить вас и попросить. — Речь пошла сама, обкатанная за четыре дня. — Вы сделали для нас больше, чем требовал закон. Тео признан, записан, он ваш, и это уже никто не отменит. Теперь у меня есть средства, я могу купить дом. Здесь, в городе, где скажете, хоть под окнами вашей канцелярии. Нам с Тео пора жить своим домом. Вы взрослый мужчина, у вас должна быть своя жизнь, а не постоялый двор с чужой вдовой. Мы будем приезжать. Тео должен знать отца, я в этом клянусь чем угодно. Порядок визитов назначьте сами, я приму любой.

Я договорила. В кабинете стало тихо, только лампа потрескивала.

Он смотрел на меня. Долго, не мигая, и я держала этот взгляд, потому что отвести глаза значило проиграть до первого его слова.

— Вы это репетировали, — сказал он.

— Да.

— Заметно. — Он помолчал. — Нет.

К такому «нет» моя четырёхдневная речь готова не была. А… объяснить хотя бы?

— Что «нет», ваша светлость?

— Нет. Вы останетесь в этом доме.

— На каком основании?

— Закон крови не разделяет мать и дитя. Дитя живёт в доме рода. Значит, и вы.

Вот теперь я села, потому что поняла, каким длинным будет этот разговор. Вести его надо было на холодную голову.

— Я читала этот закон, ваша светлость. Всю зиму читала, у вас хорошая библиотека. Дракон берёт мать и дитя под свою руку. Под руку. Про замок там нет ни слова. Ребёнок ваш, и я никогда не встану между вами. Но я не имущество рода де Варг, меня нет в вашей описи. — Я смотрела ему в лицо. — Вы прячетесь за параграф. Скажите честно, своими словами. Вы мне запрещаете.

Он поднялся из-за стола.

Медленно, упираясь ладонями в столешницу, и я впервые увидела, как у него ходят желваки. Голос он не повысил. Лучше бы повысил.

— Своими словами. — Он обошёл стол и встал напротив, близко. — Хорошо. Вы спрятали пилюлю. Вы выбрали для своего признания день суда, лучший из всех возможных. Вы вошли в мой род, не постучав, и взяли из него всё, что можно взять. Имя сыну. Защиту. Состояние Эшфордов, к которому я приложил руку, о чём вы догадались в первую же минуту. Теперь всё при вас, и дом стал не нужен, и вы уходите. Я двадцать лет допрашиваю людей, леди Эшфорд. Таких, как вы, я знаю наизусть.

Каждое слово было правдой. В этом и была вся подлость. Соврать он не соврал нигде, а вышла из его правды ложь, от первой буквы до последней. И возразить мне было нечем. Возражение у меня было одно, и начиналось оно со слов «я умерла», а такими словами не возражают.

Я встала. Мы стояли близко, и мне пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Таких, как я, — повторила я. — Вы узнали меня за одну ночь, ваша светлость. За ту, которую вам продала моя свекровь. Вы бросили плату на кровать и вышли, не оглянувшись. Я не в обиде, такова была сделка, только сделку эту заключали не со мной. В ту дверь я вошла не сама. Меня в неё ввели за руку и закрыли её за мной. Так что про «не постучав» рассказывайте кому-нибудь другому.

У него потемнели глаза. Не фигурально, я видела, как расходится зрачок, съедая золото, и на один удар сердца мне стало по-настоящему страшно.

— Я могу идти? — спросила я.

— Нет, — сказал он.

Развернулся и вышел из собственного кабинета, и дверь ударила о косяк так, что качнулось пламя в лампе.

Из дома я выехал затемно, не дожидаясь завтрака.

Холту сказал, что дела трёх округов требуют моего присутствия в столице. Дела действительно требовали, в этом было удобство моей службы. Она всегда готова принять человека целиком.

Первый месяц я работал так, что писари менялись дважды в день. Округа притихли, столичная канцелярия взвыла, Холт молчал выразительнее обычного. Ночами, когда бумаги кончались, я перебирал наш разговор, по привычке, будто чужие показания.