— Идите переоденьтесь, — сказал на выдохе.

— Я…

— Сейчас же! — грохотнул так, что я вскочила и выбежала, придерживая мокрые юбки.

Переодевалась я долго, потому что руки не слушались.

Шнуровка выскальзывала, мокрое платье липло и не желало сходить, и Лотта, прибежавшая помогать, сопела у меня за спиной и молчала, что для неё было подвигом. Про кабинет она не спросила. Весь дом уже знал, что господин протащил меня через холл за руку, а она делала вид, что ничего об этом не слышала.

Сухое платье я выбирала дольше, чем невеста выбирает подвенечное, и злилась на себя за это. Какая разница, в чём сидеть на допросе. А что это будет допрос, я не сомневалась. У него в кулаке остался браслет, а на моей шее метка, и эти две вещи сошлись у него на глазах, бусина к бусине.

Он знал. Не всё, но главное. И я впервые за два года могла говорить правду вслух, потому что доказательство этой правды лежало у него в нижнем ящике стола.

От этой мысли меня повело, и я села на кровать прямо с гребнем в руке. Два года я носила своё «я умерла» зашитым под кожей.

Варианты я перебрала все, пока сохли волосы. Он мог отдать меня лекарям на опыты, и лучшим из них, столичным. Мог запереть меня в этом доме уже без всяких приличий, как опасную тайну рода. Мог забрать Тео и отселить меня, подальше от сына. Всё это он мог, и по закону, и по силе, и никто в империи не спросил бы с него ответа.

Держалась я за одно. Почти половина бусин на браслете занята метками предков, он сам говорил это когда-то, в той жизни. Выходит, в роду де Варг возвращались и до меня, не раз и не два. И род не жёг их, не прятал и не лечил, а вносил в хроники и жил с ними дальше. Утешение было тонкое, из чужой жизни, но других у меня не водилось, и я держалась за это, как за перила над обрывом.

Вниз меня не звали. Час шёл за часом, дом стоял тихий, и в этой тишине я слышала каждый шаг на лестнице и всякий раз узнавала, что шаг не его. Я причесалась, спрятала метку под уложенные волосы, по привычке, хотя прятать было уже нечего и не от кого, и пошла в детскую.

Тео после купания в фонтане был возмутительно здоров.

Лекарь, приехавший к обеду, осмотрел его, послушал, посмеялся и объявил, что воды мальчик не наглотался. И что орал он от возмущения, а не от испуга. К вечеру оскорблённый герой уже дважды просился «к вода» и дважды получил отказ, от меня и от Марты, и теперь мстил нам, разбрасывая кубики.

И знаете, чем я занималась, пока решалась моя судьба? Собирала кубики. Ползала по ковру детской, выуживала их из-под шкафа и складывала в корзину, а Тео вынимал обратно.

Ужин я велела подать в детскую и не съела. Потом было купание, уже в тазу, под моим личным надзором, с Мартой у двери. Тео долго не засыпал, чуял, что мать не в себе, вертелся и проверял меня. Я сидела у кроватки, дала ему палец, и он уснул, держась, по своему обыкновению.

Уже сквозь сон он пробормотал «мама» и ещё что-то, наверное, про воду, из которой его сегодня так торопливо вытащили. Я осталась слушать, как он дышит, и думала, что за это дыхание заплачено дважды и я заплачу столько раз, сколько попросят.

Речей я в этот раз не готовила. Прошлая моя подготовленная речь кончилась хлопнувшей дверью и пустым домом. Хватит. Спросит, отвечу. Что именно, я не знала, но так даже лучше. Честнее.

Марта пришла поздно, со свечой.

— Просит вас в кабинет, миледи. — Она посмотрела на спящего Тео, на меня, забрала у меня из рук шитьё. — Идите. Я тут посижу.

У двери она добавила вполголоса:

— Не укусит.

— Вы это уже говорили, Марта. В прошлом году.

— И в чем я была не права?

Коридоры стояли тёмные, дом спал. Под дверью кабинета лежала полоса света, и я секунду постояла перед ней, вспоминая кабинет Дэмиана и свои размышления о том, как туда пробраться. А сюда идти не хотелось. Потом я постучала и вошла.

Он сидел за столом, но не работал. Бумаги были сдвинуты на край, лампа прикручена, и на зелёном сукне, посередине, лежал браслет. Дориан смотрел на него, а когда я вошла, поднял голову, и я увидела, что чернота в его глазах никуда не делась, только теперь в ней было что-то страшное.

— Сядьте.

Я села напротив и сложила руки перед собой. Он молчал, и я молчала. Часы в углу отстучали много.

— Когда именно ты умерла? — спросил он.

Вот так. Сразу, в лоб, и на «ты», которого между нами не было никогда. Это «ты» прокатилось по мне от затылка до пят.

— Почти два года назад, — сказала я. — Осенью.

— Это я… тебя убил?

Рука его лежала на столе неподвижно, рядом с браслетом, и я поняла, что он спрашивает о том, с чем прожил весь сегодняшний день. Чужая метка на родовой вещи. Похоже, он подумал, что я враг. Или была им.

— Нет. Ты меня не убивал.

— Кто?

— Сайлас. По заказу Корнелии. — Я держала его взгляд. — Ножом, в шею. В избе у ельника, на северном тракте, куда я убежала с сыном, когда подслушала, как свекровь распоряжается моей смертью.

— С сыном.

Голос у него не изменился, но пальцы на столе сдвинулись, самую малость, ближе к браслету. Я набрала воздуха. Это была самая тяжёлая часть, и обойти её было нельзя.

— Тео убили через минуту после меня. Ему было полгода. Я умирала на полу и слышала, как оборвался его плач.

В кабинете стало очень тихо. Дориан поднялся, медленно, отошёл к окну и встал спиной ко мне. За окном стояла ночь, смотреть там было не на что.

— Корнелия, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Она умерла слишком быстро.

Я промолчала. Возразить было нечего.

— В той жизни, — сказал он окну. — Тео. Чей он был по бумагам?

— Дэмиана. Первенец рода Эшфорд, наследник. Ты уехал в столицу за месяцы до его рождения и не возвращался.

— Я не знал, что он есть.

— Никто не знал. Кроме меня.

Он постоял у окна ещё. Я дала ему это время молча. У меня на осознание было два года, у него шёл первый час.

Он вернулся к столу, но не сел. Взял браслет, повернул к свету одну бусину, ту, что с моей меткой.

— Как ты получила браслет?

— Браслет ты дал мне сам. Накануне моей свадьбы.

Он поднял на меня глаза. Я продолжила, потому что останавливаться было уже поздно.

— В той жизни ты пришёл ко мне ночью, за день до венчания. Сказал, что свадьбы не будет, что с Эшфордами разберёшься сам и что берёшь меня в жёны. А потом положил мне на одеяло браслет и сказал… — Я помнила это дословно, я умирала с этими словами. — «Он из слёз хрустального дракона. Называется „Второй шанс“. Надеюсь, ты мне его дашь».

Пальцы его сомкнулись на бусинах.

— Что ты ответила?

— Что скорее выйду за убийцу.

Он издал звук, который у другого человека сошёл бы за смех. Короткий, без веселья.

— А браслет?

— Хотела швырнуть тебе вслед. Ты сказал от двери, что не берёшь назад ни слов, ни подарков, и ушёл. Больше я тебя не видела. Полтора года он был со мной, и… — я опустила глаза, разглядывая свои руки. — Я его не снимала. А когда лежала на полу и в глазах было темно, я вспомнила твои слова и сжала его. Я хотела ещё раз. И пожелала.

— Почему я пришёл к тебе тогда? Накануне свадьбы.

— Не знаю. — Я развела руками. — Ты не объяснял. Ты никогда не объясняешь, ни в той жизни, ни в этой. Пришёл, получил отказ, оставил браслет и ушёл.

Он принял это, не меняясь в лице. Кажется, узнал себя.

— Метку кто-нибудь видел?

— Фелма. Моя служанка увидела, в первое же утро после возвращения, когда причёсывала.

Он стоял и смотрел на браслет в своей руке. Долго. Потом положил его на сукно, аккуратно, как кладут улику, которая перевернула дело.

— Два года я искал, кто вторгся в мой род, — сказал он. — Перебрал врагов империи. Поднял хроники. Искал чужую руку. — Он помолчал, а затем невесело усмехнулся. — А рука была моя.

Я сидела очень прямо и молчала. Пусть договорит сам, до конца, я не имела права помогать ему в этом.