А я стояла и дышала. Просто дышала.

— Леди Эшфорд.

Меня обступило двое, в тёмной форме, при оружии. Незнакомые.

— Нам велено вас сопровождать.

— Кем велено?

Они не ответили. Один показал рукой на карету у крыльца, чёрную, без гербов, и открыл дверцу. Я оглянулась на площадь, полную людей, поняла, что выбора мне опять не оставили, и села.

Карета не трогалась.

Она стояла у входа долго, четверть часа, а может больше, я слышала, как расходится и стихает площадь, как переговариваются мои сопровождающие снаружи. Потом дверца открылась, качнув карету, и внутрь молча сел комендант де Варг.

Он сел напротив, ударил костяшками в переднюю стенку, и мы тронулись с места.

Он молчал. Сидел напротив, занимая собой половину кареты, и смотрел на меня, не мигая. Я держала этот взгляд, сколько могла, а потом стала смотреть в окно. Ничего доброго в его взгляде не было.

За окном плыл вечерний город, лавки закрывались, у колодца стояли женщины и говорили. Я знала о чём.

Ни одного вопроса он мне не задал за всю дорогу. Лучше бы допрашивал, честное слово.

Привезли нас в дом Эшфордов.

У ворот стоял пост, во дворе ещё один, наши окна горели через одно. Он вышел первым, подал мне руку. Она у него была твёрдая и горячая, как нагретое дерево.

— Собирайте вещи, — сказал он. — Ваши и ребёнка. На сборы час.

— Зачем?

— Мой сын будет жить в моём доме.

Он сказал это буднично, глядя поверх моей головы на горящие окна, и у меня внутри всё оборвалось. Мой сын. Два слова, и всё, что я строила год, утонуло в двух этих словах.

— Господин комендант. — Я прочистила горло. — Я благодарна вам за защиту, но у меня есть куда ехать. Дом моего отца…

— В доме вашего отца вас убьют. — Он перевёл взгляд на меня, спокойный, без выражения. — Обоих. Дорога туда два дня через леса, дом стоит открыто, охраны у наместника четыре человека и садовник. Подумайте сами, леди Эшфорд. Вы умеете.

Я подумала. Думать было горько, но он был прав.

Корнелия оставалась на свободе вместе с Сайласом, который как приученный пес возьмет след по команде и перегрызет мне горло. В прошлый раз ей хватило суток, чтобы распорядиться мной и Тео. Теперь у неё были причины покрепче алчности. Я отняла у неё сына, дом и имя.

И ещё одно я понимала, стоя перед ним в темнеющем дворе. Он не спрашивал моего согласия не потому, что груб. По драконьим законам, по закону крови, признанное дитя дракона принадлежит его дому, и мать при дитяти. Он мог вообще не разговаривать со мной. Он мог прислать за Тео своих людей с бумагой, и ни один суд империи не встал бы между драконом и его кровью. Вместо этого он стоял тут и объяснял мне про дорогу через леса и четырёх охранников с садовником.

По его меркам это, наверное, была небывалая щедрость.

— Час, — сказала я и пошла собираться.

Корнелию я в доме не встретила. Не знаю, вернулась ли она из города, сидела ли у себя, я не искала и не спрашивала. Я прошла к себе, побросала в дорожный сундук платья, бельё, шкатулку с кулоном матери и письмами отца, всё вперемешку, не глядя. Руки работали сами. Голова была занята другим.

Отцу я напишу уже оттуда, из нового дома. Эту мысль я догнала на середине лестницы и чуть не села на ступеньку. Как я объясню это отцу? Дочь, которая за один день суда разрушила чужой род, объявила внука чужим и уехала с ним в дом дракона. Письмо это я буду составлять дольше, чем составляла показания, и никакой присягой мне там не помочь.

Его сын. Он сказал «мой сын» так, будто это решённое дело, подписанное и подшитое. Что это значит для Тео, я понимала. Имя, защита, кровь дракона, будущее, о котором Эшфорды не могли и мечтать. Что это значит для меня, я понимать боялась. В его фразе не было ни одного слова про меня.

По дороге в детскую я прошла мимо кабинета. Дверь стояла настежь, внутри горел казённый фонарь, двое описывали шкаф за решёткой. Портрет старика в мехах был снят и стоял на полу, лицом к стене, а над пустым местом, в простенке, чернела открытая железная дверца. Сейф выпотрошили ещё при аресте. Я прошла мимо, не замедлив шага. Всё, что было в этом доме моего, я уносила с собой в двух сундуках и одной колыбели.

В детскую я пришла с почти собранным сундуком и стала складывать Тео. Пелёнки, распашонки, вязаный чепец Фелмы устрашающего размера. Тео спал в колыбели, наевшийся, довольный, со сбитым набок чепчиком, и не знал, что за один день у него поменялось всё.

Я стояла над ним и держалась за бортик колыбели. В этой детской я качала его белыми ночами, тут он впервые засмеялся, в голос, от Фелминого чепца, тут стояло кресло, в котором я кормила его и рассказывала ему шёпотом сказки, в которых всё кончалось хорошо. Прощай, детская. Ты была неплоха, хоть и стояла в плохом доме.

Спи, маленький. Мы переезжаем. Не бойся, я взяла твой чепец.

Дверь открылась без стука.

Комендант вошёл в детскую, пригнувшись под притолокой, и остановился у порога. В руках он что-то вертел, машинально, большим и указательным пальцем, как вертят монету. Я сложила последнюю распашонку, повернулась и посмотрела.

Это была пилюля. Серая от пыли, потускневшая, год пролежавшая в щели между половицами восточного крыла.

Он поднял глаза от неё на меня. Потом посмотрел на колыбель. Долго. Тео завозился во сне, будто почувствовал. Потом снова на меня.

— Я бы запомнил, — сказал он, — если бы вы боялись в ту ночь.

Я не ответила.

Он стоял в дверях детской и вертел в пальцах серую пилюлю. Ждал. Я молчала.

— Вы её не роняли, — сказал он.

— Нет.

— И не боялись.

— Боялась. — Я посмотрела ему в лицо. — Только не пилюли.

Он повернул её к свету, рассмотрел, будто впервые видел такую, и раздавил в пальцах. Пыль просыпалась на пол. Он отряхнул ладонь о ладонь.

— Завтра будет стряпчий. Соберите ребёнка. Карета внизу.

И вышел.

Оправдания у меня были. Целая очередь оправданий, и все правдивые, и ни одного годного. Что шла я не за его кровью, а за своим сыном. Что день не выбирала, меня к нему подвели. Скажи я это вслух, дальше пришлось бы объяснять, откуда я знала про сына, которого ещё не было, и на этом месте любое оправдание превращалось в бред сумасшедшей.

А другая жизнь, где он грел мои пальцы своими, осталась при мне. Её к делу не подошьёшь.

Выезжали затемно.

Слуги стояли в холле и вдоль крыльца. Никто не сказал мне ни слова. Кухарка сунула вознице узел с едой и отвернулась. У кареты я оглянулась на дом. Он был тёмный, только наверху, у Корнелии, горело одно окно. Пока я смотрела, штора там качнулась и застыла.

Я села в карету и больше не оглядывалась.

Ехали долго, за город. Тео спал у меня на руках и ничего не почувствовал, ни переноса, ни дороги. Комендант сидел напротив и молчал. За всю дорогу он не сказал ни слова и ни разу не посмотрел на меня.

Он смотрел на Тео.

Я видела это в проблесках дорожных фонарей и не могла понять, что у него во взгляде. Злости там не было. Что было, я не разобрала.

Один раз Тео проснулся, завозился и уставился на него через полутьму. Он умел так смотреть, молча и серьёзно, взрослым каким-то взглядом. Они глядели друг на друга долго, с минуту, а потом комендант отвернулся к окну и до самого дома смотрел туда.

Дом стоял на холме, старый, каменный, в плюще. Во дворе горели фонари, у крыльца ждали слуги, человек шесть. Вперёд вышла пожилая женщина, круглая, в накрахмаленном чепце.

— С приездом, господин. — Она поклонилась, повернулась ко мне и увидела свёрток. — Батюшки. Это кто ж у нас такой приехал. Миледи, давайте помогу, у вас же руки отваливаются.

— Спасибо. Я сама.

— Сама так сама. — Она не обиделась. — Тогда идёмте, покажу, где у нас что. Осторожно, тут ступенька щербатая, всё руки не дойдут.

Звали её Марта. Она вела нас через дом, ворчала на ступеньку, на сквозняк, на кухарку, которая от волнения пересолила суп, и под это ворчание у меня в первый раз за три дня разжались плечи.