Мне вдруг стало нехорошо, и вовсе не из-за гостьи внизу.

Доказать ему разницу между нами мне было нечем. Разница осталась в другой жизни, в овраге, в фонаре через поле, а по эту сторону её не видно. По эту сторону мы с госпожой Кассарт одной породы, и он знает это лучше всех.

Вот почему он прятал живое даже от меня. Особенно от меня.

Наверху я передала Тео Марте, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало.

Из зеркала на меня смотрела женщина в домашнем платье, с простой причёской, из украшений один материнский кулон. Переодеваться к гостье я не стала. Наряжаться означало бы принять вызов, а вызов принимают у равных. Госпожа Морвей приехала в чужой дом без приглашения и будет принята той, кого застала, женщиной в домашнем, у которой тут сын, комнаты и своё место.

К гостье я всё-таки вышла. Не выйти было бы бегством, а бегать в собственном доме я отучилась ещё у Эшфордов. Тео я оставила Марте, оправила платье и спустилась.

У дверей парадной гостиной я замедлила шаг, потому что изнутри говорили. Гостья приехала не одна, с компаньонкой, и голоса у обеих были несдержанные, явно в расчёте на пустой дом.

— … да брось, кому тут доносить, прислуга и та деревенская, — говорил голос, низкий, красивый, со смешком. — Нет, ну ты видела двор? Караулы, рогатки. Осадил себя, как крепость, затворник несчастный. Ничего. Крепости открываются, надо только знать ворота.

— А эта его… мать наследника? — спросил второй голос.

— А что эта. — Гостья засмеялась. Красивый был смех, поставленный. — Клуша с приплодом. Высидела ему сына, честь ей и место у детской. Мужчинам вроде Дориана, милая, нужна не клуша. Им нужна та, которую они не смогли получить. Десять лет, а ворота-то помнят меня, вон как открыли.

Я стояла за дверью и слушала, и внутри у меня было неожиданно тихо.

Клуша с приплодом. Спасибо, госпожа Кассарт, которую никто не венчал. За этот год меня называли по-разному, тварью и шлюхой в том числе, при полном зале. После этого клуша звучит почти ласково. Зато теперь я знала о вас всё, что нужно, ещё до знакомства.

Я толкнула дверь и вошла.

Гостья поднялась мне навстречу, и первое, что я увидела, было то, что Марта не соврала. Красавица, каких поискать. Лет тридцать пять, тёмные волосы, белая кожа. Платье на ней было столичное, тёмное, дорогое и не новое, но несла она его по-королевски. Она оглядела меня одним быстрым взглядом, с причёски до туфель, всё взвесила, всё оценила, и улыбнулась мне тепло и снисходительно, будто я держала пансион, а она выбирала комнаты.

— Дорогая леди… Эшфорд, я не путаю? Простите великодушно, что без предупреждения. Я старинная приятельница этого дома. Проезжала мимо, узнала новости, не могла не поздравить. — Она мягко качнула головой в сторону лестницы. — Наследник. Подумать только. А где же наш маленький герой?

Наш. Она сказала «наш», и компаньонка за её плечом заулыбалась.

— Спит, — сказала я. — Госпожа Морвей, хозяина нет и до вечера не будет. Ему передать что-нибудь?

— Ах, что вы, какие передачи между старыми друзьями. — Она опустилась обратно в кресло, разобрав юбки. — Я подожду. Дориан будет рад. Мы не виделись целую вечность, а старые друзья, дорогая, это то, что остаётся, когда всё прочее… устраивается. Велите подать чаю, будьте добры. Дорога из города утомительная.

За чаем она вела беседу сама.

— А дом всё тот же, — говорила она, оглядывая гостиную. — Эти портьеры я помню, представьте. Покойная хозяйка выписывала сукно из столицы, я ей ещё советовала взять посветлее. Он ничего тут не поменял. Мужчины вроде Дориана не меняют ничего, дорогая, они консервируют. Дом, привычки, обиды. — Она отпила чаю и улыбнулась мне поверх чашки. — Вы ведь недавно в этом доме? По вам видно. Вы ещё ходите по нему, как по чужому.

— Я хожу по нему, как по дому моего сына, — сказала я.

— Ах да. Сын. — Она поставила чашку, и на секунду сквозь ласковость проступило что-то цепкое. — Удивительная история, весь город только о ней и говорит. Вы ведь были замужем за этим несчастным Эшфордом, я не путаю? Какая судьба. Впрочем, не будем о грустном. Дети — это благословение, откуда бы они ни… — она сделала крохотную паузу и договорила нежно: — … ни пришли.

Компаньонка у стены усердно рассматривала потолок.

Я улыбнулась в ответ и предложила ещё чаю. Бить она умела, спору нет. Но я год прожила под взглядом Корнелии Эшфорд и держать лицо училась у неё. После её школы столичные булавки были щекоткой.

Она устраивалась в кресле его дома и распоряжалась его чаем, и смотрела на меня при этом ласково, в упор, и в глазах у неё, глубоко, лежало спокойное превосходство женщины, которая знает этот дом дольше меня, знает его хозяина дольше меня и приехала забрать своё.

— А вы, стало быть, живёте здесь, — сказала Ивлин, когда я села. Не спросила, а подвела итог. — С сыном.

— С сыном, — подтвердила я.

— Как это разумно. — Она сложила руки на коленях, красивые, белые, в кольцах. Перчатки она сняла и положила на подлокотник, по-домашнему, будто у себя. — Дориан всегда был человеком долга. Ребёнку нужен отец, наследнику нужен дом, всё по правилам. Он ведь всё делает по правилам, наш Дориан. Почти всё. — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — Вы ещё узнаете.

Дальше я была любезна, нема и безукоризненна, как мебель, и она разговаривала при мне с компаньонкой о столичных знакомых, обо мне же, в третьем лице, милая, взгляните, какие тут потолки, в провинции строили на века.

Ближе к вечеру она попросила показать ей наследника.

— Ну покажите же мне это чудо, дорогая. Я обожаю детей. Своих небо не дало, но я всех морвеевских внуков вынянчила, у меня лёгкая рука.

— Он спит, — сказала я. — Режим, госпожа Морвей. Лекарь строг.

— Ах, лекарь. — Она понимающе покивала. — Ну разумеется. Режим. Вы очень правильная мать, дорогая, это сразу видно. Правильность вообще ваша сильная сторона, я полагаю.

Тео в это время не спал. Тео гулял с Мартой в галерее, подальше от парадной гостиной, и распоряжение об этом Марта отдала сама, без меня, ещё днём. Когда я на минуту вышла распорядиться ужином, она поймала меня в коридоре.

— Мальчика вниз не носите, — сказала она тихо и твёрдо. — Пока эта здесь, не носите. Не смотрите, что я старая и глупая. Есть люди, которым дитя показывать нельзя, наглядит. А эта наглядит и не заметит.

— Марта, вы же не верите в дурной глаз.

— В глаз не верю. В неё верю. — Марта поджала губы. — Я её десять лет назад видела, как она тут хозяйкой ходила, примеривалась. Идите к гостье. И ужинать её не оставляйте, довольно с неё чаю.

За окнами стемнело, когда во дворе застучали копыта.

Ивлин поднялась из кресла одним движением, оправила платье, тронула волосы. Компаньонка отошла к стене. В холле простучали его шаги, дверь гостиной открылась, и Дориан де Варг остановился на пороге с непроницаемым лицом.

— Здравствуй, Дориан, — сказала Ивлин и улыбнулась ему так, будто вернулась из недолгой поездки. — А ты совсем не изменился.

Он не ответил.

Секунда шла за секундой, а он не отвечал, и я, сидевшая сбоку, у чайного стола, видела обоих сразу. Её, развёрнутую к нему всем телом, с приготовленной нежностью на лице. И его, застывшего на пороге собственной гостиной с перчатками в руке. Он смотрел на гостью, и молчание длилось, длилось, пока не стало предметом в комнате. Тяжёлым, как… буфет.

Ивлин выдержала его безупречно. Она умела ждать в мужском молчании, это было видно, она в нём жила годами.

— Проезжала мимо, — сказала она наконец, легко, будто он ответил. — Узнала новости. Не поздравить было бы невежливо, мы всё-таки не чужие. У тебя сын, Дориан. Наследник. Я рада за тебя, правда рада, что бы ты сейчас ни думал.

Он прошёл в комнату. Положил перчатки на стол, встал у камина, спиной к огню. На меня он не посмотрел ни разу, и я поняла, что мне это на руку. Я осталась сидеть, где сидела.