А может, и нет. Две женщины, у каждой из которых ко мне счёт, зимуют у одного храма. И приехала госпожа Кассарт в наш город не когда-нибудь, а перед самым судом, будто знала, к чему поспеть.

Я убрала это к прочим сведениям, которые не горят. Такие женщины не уезжают после одного слова. Такие женщины ждут, она сама сказала. Вопрос был только в том, порознь они ждут или уже вместе.

В конце недели по дому прошёл холодок. Ничего не случилось, но я научилась чуять такие вещи кожей. Марта стала тише. Караулы у ворот сменялись чаще. Из города вернулся посыльный и прошёл к кабинету не через кухню, как всегда, а парадным ходом, с сумкой на ремне.

А вечером Дориан позвал меня в кабинет одну, без Тео и не в наш день.

Неладное я почуяла ещё от дверей. Он стоял у стола, и перед ним лежала развёрнутая бумага с имперской печатью.

— Сядьте.

Я села. Он не сел. Он смотрел на меня, и взгляд у него был осторожный, такого я ещё не видела. Будто он нёс что-то тяжёлое и примеривался, как поставить, не уронив.

— Даты утверждены, — сказал он. — Люциан Арджент, через шесть дней. Дэмиан Эшфорд, через десять. На рассвете, в городской крепости. Завтра оглашение по всей провинции. Лучше вам узнать от меня, чем от баронессы.

Десять дней.

Руки я держала на коленях, одна в другой, и смотрела на бумагу с печатью. Читать её отсюда было нельзя, да и не нужно. Такие бумаги пишутся одинаково, я насмотрелась на казённый слог за этот год. По совокупности установленного. В назидание. Привести в исполнение.

Я сидела очень прямо и слушала себя изнутри. Торжество? Ужас? Я год шла и к тому, и к другому. Внутри было гулко и пусто, как в нежилых комнатах.

Десять дней. Человек, который пел про мельникову дочку и уснул в сапоге в нашу брачную ночь. Человек, который разрешил убить меня и сына. Оба этих человека были одним, и через десять дней, на рассвете, обоих не станет, и это сделала я.

Овраг не вспоминался. Из пустоты, как назло, лезла какая-то ерунда. Как он выронил перчатки в холле и они упали мимо подноса. Как промахнулся рукой мимо хлебной корзинки. Как стоял над колыбелью со свечой, с усталым лицом, и поправлял одеяльце так, будто разглаживал письмо. Почему из целого человека память выбирает такое, я не знаю. Наверное, потому, что за это не казнят, а помнить что-то надо.

Не казни я хотела. Я хотела суда, правды, безопасности для сына. Казнь пришла следом сама, потому что за артефакты в империи одна дорога, я знала это.

Тогда почему так пусто, если всё закономерно?

— Амалия.

Я подняла голову. Он назвал меня по имени, второй раз за всё время, и смотрел всё так же осторожно.

— Вам ничего не нужно делать. Присутствовать родным не положено, прошений не требуется. От вас, — он выделил это слово, — не требуется ничего. Это дело империи, а не ваше.

— Я поняла. — Голос не подвёл, я даже удивилась. — Благодарю, что сказали сами.

Я поднялась. И уже у двери задала вопрос, который задавать не собиралась.

— Он о чём-нибудь просил? Там, в крепости.

Зачем мне это было знать, я не смогла бы объяснить. Наверное, из-за фразы в холле, которую он так и не договорил. Скажи Тео, когда вырастет, что я. Что «я»? Эта дыра тихо ныла во мне, и я хотела знать, чем он заполняет её там, в крепости, в свои последние десять дней.

Дориан ответил не сразу. Я слышала, как за моей спиной он складывает бумагу с печатью, аккуратно, по старым сгибам.

— Бумагу и перо, — сказал он. — Для письма.

Люциана Арджента казнили на рассвете шестого дня.

Я на казни не был, дальше приговора работала империя. К полудню мне привезли акт с печатью, я подшил его к делу и вернулся к донесениям. Провинция после оглашения притихла: в базарный день площади стояли полупустыми, люди сидели по домам.

Накануне десятого дня из крепости доставили письмо. Приговорённый Эшфорд просил передать его сыну через мать. Письма приговорённых читает Надзор, так что я прочёл его сам. Один раз.

'Тео. Мне сказали, что ты мне не сын. Пусть так. Три месяца я был твоим отцом, как умел, лучше не умел. Когда вырастешь, спроси у матери, кем я был, и поверь ей. От себя скажу одно. Я всю жизнь подписывал, что велели. Ты не подписывай.

Дэмиан Эшфорд'.

Человек, писавший прошения листами, научился коротко. Крепость учит быстро.

В ночь на десятый день я остался дома. Сидел в кабинете над бумагами трёх округов и слушал дом. В четвёртом часу наверху заскрипела половица. Амалия не спала и ходила по своим комнатам, из угла в угол, подолгу. Я уже знал за ней эту привычку.

Колокол долетел с рассветом, со стороны города. Бил он редко, и в холодном утреннем воздухе каждый удар был слышен ясно.

Я поднялся на галерею. Дверь детской стояла приоткрытой. Она была у окна, спиной ко мне, в накинутой шали, и держалась рукой за раму. Мне захотелось подойти и увести её от этого окна. Вместо этого я постоял и ушёл вниз. Утешать её было некому, а мне не с чем: это дело я подписывал сам.

Письмо я отдал после завтрака, в кабинете.

— Из крепости. Для Тео. Его читал я, по службе. Больше никто.

Она взяла конверт двумя руками, будто горячую посуду, и читала стоя. Дочитала, сложила по сгибам и убрала за корсаж.

— Я отдам ему, когда вырастет, — сказала она. Голос у неё держался, а руки нет, и она убрала их за спину.

Я кивнул и придвинул к себе донесения. Работа в то утро шла плохо.

Марта в тот день дважды приносила мне чай, которого я не просил.

Незваных гостей я ждал давно, с того дня, как привёз их обоих в этот дом.

Караулы наместник осенью похвалил. Он смотрел глазами старого инспектора и увидел половину постов, а вторую половину с дороги не видно. Кроме того, Холт с осени держал двух человек у храмовой площади, и о доме, который сняла старая леди Эшфорд, мне докладывали каждую неделю.

На четвёртую ночь после казни пришло донесение. Из дома у площади вышел мужчина с дорожным мешком и взял не к тракту, а полем. Его повели. Шёл он грамотно, обходя всё, что видно с дороги, и к моей стене вышел с юга, где вышел бы я сам. В саду его взяли втроём, без шума.

Южное крыло. Её окна и окна детской.

Злость поднялась тёмная, не рабочая, из тех глубин, откуда приходит гон. Я постоял у окна караульной, пока она не осела, и велел вести взятого в подвал.

При нём нашли нож, рабочий, со стёртой рукоятью. Я посмотрел на него и отдал в опись.

Допрос я вёл сам, при писаре.

Он назвался сразу. Сайлас, из дворни Эшфордов, тридцать лет при госпоже. Отвечал буднично, словно давно знал, что возьмут. Госпожа велела прибрать обоих, мать и мальчика. Как — оставила на его усмотрение, он человек опытный.

Хозяйку он выдал на третьем вопросе и не торговался. Пёс, оставшийся без двора.

Под конец, для полноты, я спросил, кто бывал в доме у площади. Он перечислил. Компаньонка, прачка, зеленщик с коробом. И госпожа, что приезжала трижды, по вечерам, в наёмной карете. Красивая, тёмные волосы, называла хозяйку по имени.

Кассарт.

Женщина, которой я месяц назад велел подать карету, ездила по вечерам к женщине, заказавшей моего сына. О чём они там говорили, показания Сайласа не покрывали. Я записал это отдельно и убрал под ключ. Всему своя очередь.

За Корнелией Эшфорд я поехал утром, сам, с четырьмя людьми.

По уставу полагалось послать наряд, но устав здесь кончался. То, что я вёз в дом у храмовой площади, к имперским бумагам не подошьёшь.

Дом оказался приличный, тихий, с вымытым крыльцом. Компаньонка открыла, увидела мундиры и отступила к стене. Корнелия Эшфорд вышла в гостиную одетая, причёсанная, со сложенными на животе руками, и встретила меня стоя.

— Господин комендант.

— Сайлас взят этой ночью в моём саду. Он дал показания. Заказ ваш.

Она выслушала, глядя мне в лицо, и наклонила голову, будто соглашалась с удачным ходом противника.