Про мою жизнь отец спросил один раз, по своему обычаю, глядя перед собой.

— Поссорились?

— Нет, отец.

— Угу. — Он покивал. — Охрана в десять человек, значит, от хорошей жизни. Ладно. Не рассказываешь, твоё дело. Только учти, я старый. Мне можно однажды приехать и спросить самому.

Уезжали мы в конце лета. Отец расцеловал Тео, ткнулся губами мне в макушку и у самой кареты сказал будничным своим голосом:

— Дом, Ами, это не где записана. Это куда тянет. Вот и погляди по дороге, куда тебя тянет.

Я глядела всю дорогу. Два дня, из окна кареты, на леса и поля, и злилась на отца, потому что глядеть было незачем. Я и так знала.

Когда за поворотом показалась Воронья горка, Тео у меня на коленях завозился и заявил своё новое «дай», а у меня внутри что-то стыдно завозилось. Дома. Я приехала домой, в дом человека, который сказал мне «таких, как вы, я знаю наизусть».

Сад встретил нас водой.

Фонтан работал. Мастер закончил без меня, и Марта, ни слова не написавшая мне об этом, распорядилась пустить воду к нашему приезду. Струя стояла над чашей невысокая, ясная, и по воде ходили круги. Тео, увидев это, издал вопль восторга и рванулся у меня с рук так, что я едва удержала.

Весь конец лета его было не оттащить от чаши. Он топил в ней листья, выуживал их обратно, шлёпал ладонью по воде и хохотал. Нянька была приставлена к фонтану отдельным распоряжением, моим собственным, и я сама садилась с шитьём так, чтобы видеть чашу.

А в один из последних тёплых вечеров, когда Тео уже спал, в мою дверь постучала Марта.

Она вошла со свечой, и я по одному её лицу поняла, что новость едет впереди неё.

— Гонец был, миледи. Господин возвращается, завтра к вечеру будет. — Она помолчала и договорила, понизив голос: — Только вы уж не пугайтесь. Злой, гонец говорит, как демон. Слуги в столичном доме уже по углам сидят. Я это дело знаю, миледи.

Он приехал на закате.

Встречать или не выходить, я мучилась полдня, гоняя себя от окна к окну. Прятаться по комнатам в доме, где я вела хозяйство, было бы бегством, а я отучилась. Мы с Тео вышли на крыльцо, Марта встала за моим плечом, и слуги выстроились вдоль ступеней.

Он спешился тяжело, бросил повод подбежавшему Питу и пошёл к крыльцу.

Я увидела его лицо и всё поняла ещё с десяти шагов. Кожа сухая, натянутая на скулах, у рта две жёсткие складки. Глаза он держал опущенными, а когда поднял, на меня посмотрела почти сплошная чернота с тонкой золотой каймой. Я видела эти глаза однажды очень близко, два года назад, в восточном крыле чужого дома.

— Миледи. — Он наклонил голову.

— С приездом, ваша светлость.

Тео у меня на руках рассматривал его серьёзно, набычившись. Потом вдруг вспомнил, замахал ладошкой, как учила Марта, и заявил громко, на весь двор:

— Дай!

Что именно «дай», знал только он сам. У Дориана дрогнул угол рта. Он посмотрел на сына ещё секунду, перевёл взгляд на меня, и мне захотелось поднять ворот. Потом прошёл мимо, в дом.

У фонтана он приостановился. На миг, не больше. Вода шумела, в чаше плавал кленовый лист. Он посмотрел на воду, ничего не спросил и вошёл в дом.

Дом за один вечер стал неуютным.

Ужинал он у себя. Слуги перемещались по стенкам и разговаривали шёпотом, Лотта уронила поднос на пустом месте и разревелась от звона. Марта ходила спокойная и твёрдая, как в осаду, сама носила ему наверх еду, которую он не ел, и на третий день сказала мне вполголоса, забирая нетронутый поднос:

— Неделю так может. Или две. Потом само пройдёт, перегорит. Вы, главное, мальчика к нему пока не водите и сами лишний раз не попадайтесь. Не потому, что обидит. А потому, что ему сейчас от каждого человека тошно.

Я кивнула.

Ночами в его окне горел свет. Я видела его из детской, через двор, и стояла у окна подолгу, и сама себе за это выговаривала. Один раз мы столкнулись в галерее, днём. Он шёл с бумагами, я с корзиной для рукоделия. Он посторонился, пропуская, и в узком месте меня обдало от него жаром, сухим, как от натопленной печи. По телу промчались мурашки, словно была на волосок от опасности. Я прошла мимо, не поднимая глаз, и до конца галереи спиной чувствовала его взгляд.

— Сад, — сказал он мне в спину.

Я обернулась. Он стоял с бумагами под мышкой и смотрел мимо меня, в окно, за которым шумел фонтан.

— Самовольство, — сказала я. — Моё.

Он кивнул, будто подшил ответ к делу, и ушёл. Я осталась стоять с корзиной посреди галереи, злая непонятно на кого.

На пятый день случилось то, чего я боялась два года.

День был тёплый, из последних тёплых. Я сидела у фонтана с шитьём, нянька стояла у самой воды, Тео вёл морское сражение, топил лист, который сам же и бросил, и не мог утопить. Из дома вышла Марта, позвала няньку принять бельё от прачки, полминуты, не больше, и нянька пошла, потому что я сидела в трёх шагах и кивнула ей.

Я опустила глаза на шитьё. На один стежок.

Плеска я не услышала, а почувствовала. Подняла голову на тишину. У чаши не было никого, только на бортике лежала его лопатка, а по воде расходились круги, и под кругами, в толще воды, шевелилось светлое пятно.

Дальше я себя не помню. Помню воду, ударившую холодом под рёбра, юбки, вставшие колоколом, дно, ушедшее из-под ног, потому что чаша была глубже, чем казалась с бортика. Помню, как пальцы поймали ткань, потом тельце, и я рванула его вверх, из воды на воздух, и Тео закашлял, задохнулся и заорал.

Заорал. На весь сад, возмущённо. Никогда в жизни я так не радовалась его крику.

Воды в чаше было мне по грудь, юбки тянули вниз, я прижимала сына и не могла нащупать дно, и тут меня взяли сзади за платье, за шиворот, одной рукой, и выдернули из воды вместе с Тео, как котёнка из ведра.

Дориан поставил меня на дорожку. С нас текло. Он стоял в одной рубашке, без сюртука, видимо, спешил от конюшни. Нянька, подбежавшая с бельём в руках, глянула на него и встала в пяти шагах.

— Безголовая, — сказал он. Тихо, сквозь зубы, отчего у меня аж подогнулись колени, хотя они и так подгибались. — На кой в этом доме армия нянек. На кой охрана в четыре смены. Если мать сама сидит у воды и смотрит в шитьё.

Я молчала. Тео орал за нас двоих.

Прибежала Марта. Дориан забрал у меня сына, одним движением, я не успела воспротивиться, осмотрел его быстро и цепко, с головы до пят, и передал Марте.

— Тёплую воду. Лекаря. Живо.

Марта унесла Тео, нянька кинулась следом. А он повернулся ко мне, и его взгляд остановился ниже моего лица. На шее, где мокрые волосы облепили кожу. Что он там видит, я поняла сразу, а испугаться не успела, потому что он взял меня за руку выше локтя и повёл к дому.

Не повёл. Потащил. Я перебирала ногами через две ступени, юбки хлестали по лестнице, с них капало, и слуги, попадавшиеся навстречу, вжимались в стены. Он втащил меня в кабинет, ногой закрыл дверь и посадил на стул, нажав на плечо, и рука его сквозь мокрую ткань была горячая, как утюг.

Потом отошёл к столу, выдвинул нижний ящик, достал шкатулку и откинул крышку.

Тёмные бусины на шнуре. Я знала на ощупь каждую, я разглядывала их сотни раз, я сжимала одну из них мёртвыми пальцами на полу чужой избы. Браслет лёг на его ладонь, и у меня в ушах поднялся тонкий звон.

Он подошёл. Встал за моей спиной, и я почувствовала, как горячие пальцы собирают с моей шеи мокрые волосы и отводят их вверх, в сторону, бережно и беспощадно, будто повязку с раны. Метку обдало воздухом. Его дыхание остановилось у меня над затылком.

Тишина стояла долго. Я смотрела на дверь перед собой и слышала, как за моей спиной он поднимает браслет к свету, к моей шее, снова к свету. Сверял.

Сердце, кажется, вообще забыло как стучать.

А потом он зло выдохнул.

Отпустил мои волосы. Обошёл стул, встал напротив, и я наконец подняла глаза. В сплошной черноте его зрачков почти не осталось золота, и смотрел он на меня так, как не смотрел никогда. Он держал браслет в кулаке, и костяшки у него были белые.