Дэмиан танцевал с какой-то дальней кузиной. Селестина сидела у стены с матерью и глядела в зал.

Он вошёл около десяти.

Музыка не оборвалась, никто не ахнул. Просто гости расступились, кто-то слишком поспешно, кто-то нарочито лениво, и от дверей открылся проход.

Тёмный мундир без единой награды, и никакой свиты, только один человек за плечом, в такой же тёмной форме. Шёл комендант ровно, без парадного шага, и по тому, как перед ним отходили, было видно, кто здесь чего стоит.

У меня подкосились ноги.

Я стояла в чужом доме, при женихе, в перчатках до локтя, и смотрела на мужчину, который через три дня будет целовать меня в плечо и шептать, чтобы я не боялась. А ещё через неделю придёт ко мне накануне свадьбы и отдаст свою родовую вещь и вторую жизнь в придачу. Я помнила его руки. Помнила, какой он тёплый, и какой тяжёлый, и как он смеялся мне куда-то в волосы под утро. Помнила его приятный запах и грубую кожу на кончиках пальцев, дарящих нежную щекотку.

От воспоминания у меня поплыло перед глазами. Хорошо, что за спиной была колонна.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

Надо было опустить ресницы. Любая девица в этом зале опустила бы, и я это знала.

Я смотрела.

Первым он взгляд не отвёл. Что-то в нём поменялось, не в лице, лицо осталось прежним, а в том, как он стоял. Развернулся чуть-чуть, вполоборота, будто примеривался.

Потом между нами вплыла Корнелия с приветствиями, и я наконец вдохнула.

— Ты покраснела, — сказал Дэмиан над ухом. — Испугалась?

— Здесь душно.

— Выйдем?

Мы вышли на террасу. Пахло мокрым камнем, с балюстрады капало. Я держалась за перила и пыталась вспомнить, как дышат нормальные люди.

Дура.

В зал я вернулась притихшая и остаток вечера смотрела в пол.

У чаши с пуншем меня нагнала Селестина.

— Вам нехорошо? Вы бледная.

— Немного душно.

— Я тоже не выношу такие вечера. — Она вздохнула и понизила голос. — А правда, что коменданта поместили в восточном крыле?

— Не знаю, где его разместили.

— Как же так, вы ведь почти хозяйка дома.

Почти. Еще свадьба, милая, и я стану хозяйкой этого дома. А потом ею можешь стать ты, всего-то и надо будет меня закопать.

— Я здесь гостья, — сказала я. — До свадьбы.

— Ну да. До свадьбы. — Она улыбнулась и посмотрела через зал, туда, где стоял Дэмиан.

Мгновение, и ресницы опустились обратно.

В прошлой жизни она весь вечер была со мной ласкова, а я потом писала отцу, какая славная девушка младшая Арджент. Кто же знала, что она станет причиной моей и моего сына смерти.

Их разговор я видела от колонны.

Корнелия говорила первой и говорила долго. Улыбалась, разводила руками, склоняла голову набок. Дэмиан кивал рядом с матерью, а один раз показал на меня взглядом, будто выводил лошадь на торг.

Комендант слушал.

Он стоял неподвижно, и понять по нему было нельзя ничего. Потом Корнелия замолчала.

Он повернул голову и нашёл меня через весь зал.

Смотрел долго. Я успела сосчитать до восьми, и он всё смотрел. У меня взмокли ладони под перчатками, и я стояла и твердила себе одно: не отворачивайся, пусть смотрит, тебе это и нужно.

Потом он сказал что-то короткое. Одно слово, может, два.

Корнелия просияла и присела в глубоком реверансе.

Ушёл он почти сразу. Не танцевал и больше ни с кем не говорил.

У самых дверей, не оборачиваясь, бросил одно слово:

— Холт.

Человек в такой же тёмной форме отделился от стены, у которой простоял весь вечер, и вышел следом.

Дэмиан подошёл ко мне только через полчаса, с двумя бокалами, и один протянул мне.

— Матушка говорила с ним.

— Я видела.

— Он согласился. — Дэмиан смотрел куда-то поверх моего плеча. — Завтра.

Какая же ты скотина, милый. Хоть бы вид сделал, что ревнуешь. Куда мои глаза смотрели?

Я взяла бокал. Пальцы не дрожали, и это меня саму удивило.

— Хорошо, — сказала я.

— Ты замечательная, Амалия.

Да. Настолько, что ты решишь от меня избавиться.

Весь следующий день в доме мыли полы.

Прислуга носилась, экономка охрипла, из погреба таскали вино. Корнелия сама проверяла, как накрыли стол в восточном крыле, и дважды переставляла цветы. Никто не говорил вслух, зачем всё это, но горничная, которая помогала мне одеваться, шептала другой на лестнице, что комендант уже второй день не выходит из покоев и что к нему не велено соваться даже с водой.

Гон.

Я слушала этот шёпот, стоя за дверью, и у меня подгибались колени.

За мной пришли вечером.

Меня мыли в горячей воде с розовым маслом, растирали кожу чем-то сладким и жирным, расчёсывали волосы, пока они не заскрипели. Надели сорочку из белого шёлка, тонкую до неприличия, сверху халат.

Фелму ко мне не пустили. Она стояла в дверях, красная, с полотенцем в руках, и её выставили в коридор, и я слышала через дверь, как она там спорит с экономкой. Потом всё стихло.

Я порадовалась, что её увели. Она бы посмотрела мне в лицо и всё поняла.

Ей полагалось увидеть, как её госпожу ведут на заклание. А госпожа стояла посреди чужой купальни, кусала губы и думала не о том, о чём положено думать девице в такую минуту.

Служанки молчали. Их взяли из здешних, и они знали, куда меня поведут.

Корнелия зашла напоследок, оглядела меня с головы до ног и осталась довольна.

— Не бойтесь. И не спорьте с ним ни в чём, дитя моё. Что бы он ни велел.

Она сама подала мне руку и повела в восточное крыло.

Двадцать шагов по коридору, поворот, лестница в двенадцать ступеней. Галерея. Ещё поворот. Я прошла этой дорогой один раз в жизни, и она снилась мне полтора года, заставляя сердце трепетать.

Как сейчас.

Тогда я плакала всю дорогу и один раз чуть не села на ступеньки.

Сейчас внутри у меня всё дрожало и обрывалось от предвкушения. Я шла к мужчине, который был со мной ласков, когда от него ожидалась безжалостность зверя. Я знала, какие у него руки, знала, как он придерживает ладонью затылок, и от одной этой мысли у меня подгибались колени. Дышала я через рот и остановиться не могла.

У дверей стоял караульный в тёмном, не из наших. Он посмотрел сквозь меня и отступил в сторону.

Корнелия отпустила мою руку.

— Ступайте.

Комнату освещали два магических огня в изголовье. Кровать была разобрана. На столике стоял графин с водой и лежала маленькая коробочка.

Он стоял у окна спиной ко мне, ещё в мундире.

— Закрой дверь.

Я закрыла. Он повернулся.

Между нами было шагов десять, и на этих десяти шагах меня рассмотрели сверху вниз, медленно, будто прикидывали цену и находили её завышенной. Ни удовольствия на лице, ни интереса. Халат вдруг сделался очень тонким.

В прошлый раз он встретил меня у порога и сказал: «Не трясись. Я не кусаюсь». Забрал у меня из рук халат, усадил, дал вина и говорил со мной, пока я не перестала стучать зубами.

Сейчас он молчал.

— Развяжи, — велел он.

Сердце глухо забилось в груди. Он серьезно?

Я развязала пояс. Халат соскользнул с плеч на пол.

Он не двинулся ко мне. Взял со столика коробочку, открыл, вынул что-то мелкое и белое и швырнул через всю комнату.

Пилюля упала мне под ноги.

— Пей.

Голос был ровный и глухой, будто он распоряжался насчёт лошадей.

Я наклонилась и подняла её. Круглая, шершавая, лёгкая. В прошлой жизни мне её тоже дали, и я так тряслась, что уронила, и она укатилась в щель между половицами, а сказать вслух я побоялась.

Я налила себе воды.

— Ты слышала, что я сказал?

Что не так? Почему он такой грубый?

— Да, ваша светлость.

Он смотрел ещё секунду. Потом расстегнул ворот мундира и ушёл в купальню.

Я опустилась на колени у кровати. Щель нашлась сразу, третья половица от ножки, тёмная полоска в палец шириной. Пилюля ушла в неё легко и беззвучно.

Воду я выпила до дна и поставила стакан ровно.