— Этого достаточно, — ответил я и убрал клинок в ножны.

Лошадь оказалась именно такой, как он описал. Низкорослая кобыла неопределённого возраста с прогнутой спиной и повадками животного, которое давно перестало интересоваться мнением всадника о темпе и направлении. Она шла, куда считала нужным, и совпадение с нужным мне маршрутом было скорее удачей, чем послушанием.

Впрочем, она была лучше, чем мои ноги. Значительно лучше.

Мы выехали через час после того, как сделка была заключена. Четверо браконьеров ехали впереди, я же двигался в арьергарде. Мы почти не говорили, и молчание нарушалось только неспешным стуком копыт, редким скрипом кожи и случайными переговорами между браконьерами о маршруте.

Старшего из браконьеров звали Прохор. Он хорошо знал маршрут и избегал троп, которые использовали мятежные патрули. Мы ехали в основном лесом, вдали от дорог. Так было медленнее, но безопаснее, и в моём текущем состоянии безопасность стоила потерянного времени.

Рёбра напоминали о себе при каждом шаге лошади, толчки в седле отдавались жжением в левом боку. Щиколотка, свободная от нагрузки, постепенно восстанавливалась, хотя опухоль не спадала. Я пил воду из бурдюка, который мне молча сунул один из лучников на первом привале, и ел сушёное мясо, которое было жёстким и солёным, но очень вкусным.

На первой ночёвке Прохор сел рядом со мной у костра. Я вызвался дежурить, хотя, на самом деле, просто недостаточно доверял своим попутчикам.

Прохор долго молчал. Просто жевал травинку и смотрел на огонь. Потом спросил:

— Твои что ль подожгли руины?

Я совершенно серьёзно посмотрел на браконьера.

— Нет, — ответил я. — Просто оказался рядом.

— Говорят, — Прохор выплюнул травинку, — там местная банда обитала. Мы разок попытались сходить, но Косой стрелу словил.

— Бывает, — безразлично отозвался я.

— Мы не суёмся туда, — предупредил он. — Какой бы хабар там ни был, мне мои люди дороже.

— Разумно, — кивнул я.

Прохор помолчал ещё немного.

— Наёмник, значит, — произнёс он с сомнением.

Я ничего не ответил, только накинул на плечи плащ, который нашёл в избушке на купеческой стоянке, и прикрыл глаза. Прохор тоже ничего больше не сказал. Мы оба знали, что я не наёмник, и оба знали, что обсуждать это не в наших интересах.

На второй день пути аура начала восстанавливаться уже заметнее. Каналы наполнялись медленно, но ощутимо, и к вечеру я чувствовал тонкий устойчивый ток чёрной ауры, бегущий по расширенным после третьего фрагмента каналам. Недостаточно для техник, но достаточно, чтобы ощущать мир вокруг полнее, чем обычными чувствами.

Я потянулся к Метке.

Ярослава была где-то западнее, но ближе, чем вчера. Она двигалась. Ко мне тянулся стабильный сигнал Направление совпадало с маршрутом к Кузовке через горы и перевалы, которые мы проходили с Буровым. Это хорошо. Значит, точку встречи остальные определили правильно.

Сама Кузовка появилась на третий день, ближе к вечеру. Те же два хребта, та же долина, тот же рынок с каменными прилавками, тот же дым из труб. Городок за время нашего отсутствия не изменился. Последний раз я видел Кузовку, выезжая на восток верхом, с полным отрядом, с Зарецким, с припасами и планом. Сейчас я возвращался один, на чужой кобыле, в разорванном доспехе и почти пустыми аурными каналами.

Прохор остановил свою лошадь у восточных ворот и обернулся ко мне.

— Здесь расходимся, — сказал он. — Мы внутрь редко заходим.

— Спасибо за лошадь, — спокойно ответил я. — И за мясо.

Он посмотрел на меня и едва заметно кивнул. За два дня пути он, кажется, успел составить обо мне мнение, которое не совпадало с начальным, и это мнение его не особо радовало.

— Ратник, — обратился ко мне Прохор и шмыгнул носом. — Тебя как зовут хоть?

— Василий.

Я назвал первое пришедшее в голову имя. Настоящее раскрывать я не собирался.

— Прохор, — отозвался браконьер.

Он протянул руку, и мы пожали друг другу ладони. Хватка у него была крепкой.

— Надеюсь, — совершенно серьезно сказал он, — больше не свидимся.

— Взаимно, — с ухмылкой ответил я.

Четвёрка развернула лошадей и растворилась в подлеске так же тихо, как появилась на купеческой стоянке.

Я въехал в Кузовку через восточные ворота. Стражники, местные, не военные, из числа ополчения, поставленного городской управой, посмотрели на меня с тем выражением, которое люди обычно приберегают для бродяг, лишь бы не пускать. Но лошадь, пусть и скверная, оружие на поясе и достаточно уверенный взгляд перевесили внешний вид.

— Откуда? — лениво спросил один из стражников.

— С востока, — ответил я. — Сопровождал караван Бурова. Отстал.

Имя Бурова сработало как пароль. Стражник махнул рукой, и я въехал внутрь.

Первым делом я нашёл тот самый постоялый двор, в котором мы ели с Буровым перед отъездом. Каменное здание с большой кухней и крепкими столами осталось все таким же уютным. А хозяин, немолодой мужчина с красным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе, встретил меня без лишних вопросов.

— Комната и еда, — быстро приказал я.

У меня оставалось немного монет.

Хозяин оценил мои слова, мой вид и мои клинки, и, видимо, решил, что спорить с вооружённым человеком не стоило. Он указал на лестницу.

— Вторая дверь направо. Еду принесу, — он сделал небольшую паузу. — И воды, чтоб отмыться.

Я благодарно кивнул и направился в комнату. Она была маленькой, с одной кроватью, столом и тазом для умывания. Я сел на кровать, снял сюртук, осмотрел себя впервые с тех пор, как выбрался из руин.

Зрелище было не из приятных. Синяки расползлись по всему левому боку, рёбра торчали не совсем так, как должны были. Порезы на руках уже затянулись, но шрамы останутся. Щиколотка выглядела хуже всего — багровая, распухшая, с тёмными пятнами от повреждённого сухожилия.

Хозяин принёс воду, а затем еду, и я прежде всего отмылся в тазу. А затем съел миску каши с мясом и выпил кружку отвара, не разбирая вкуса. Закрыл дверь и растянулся на кровати.

Спал я без снов.

Следующим же утром я нашёл в Кузовке целительницу. Она посмотрела на мою щиколотку, покачала головой, посмотрела на рёбра, покачала головой ещё раз, и двадцать минут ругалась сквозь зубы, пока обрабатывала и перевязывала все раны.

— Сухожилие, — сказала она, закончив с щиколоткой. — Наполовину порвано. Ходить сможешь, но хромать будешь ещё долго. Если не будешь слушаться, останешься хромым насовсем.

— Понял.

— Два ребра сломаны, третье треснуто, — продолжила говорить она суровым тоном. — Не бегай. Не прыгай. Не дерись.

— Постараюсь, — без особой убеждённости пообещал я.

Она посмотрела на меня так, что стало ясно: она не верила ни единому моему слову. Но лечить от этого не перестала.

Следующие дни я провёл в Кузовке, восстанавливаясь. Ел, спал, давал телу самое важное — покой. Аура возвращалась медленно и неуклонно, каналы наполнялись по капле, и к третьему дню я мог поддерживать аурное зрение несколько минут без перенапряжения.

Местоположение Метки менялось каждый день. Ярослава медленно двигалась к Кузовке. А на четвёртый день в Кузовку пришли Иван и Соловьёв.

Я сидел на скамье у постоялого двора, когда увидел их в конце главной улицы. Два человека в изодранной одежде, один с топором за спиной, другой с луком и полупустым колчаном. Иван шёл, слегка накренившись на правую сторону, левая рука висела вдоль тела и почти не двигалась. Соловьёв выглядел лучше, хотя порез на челюсти всё ещё был заклеен чем-то тёмным.

Они заметили меня одновременно.

Иван остановился посреди улицы. Несколько мгновений он просто стоял, а затем продолжил идти. Когда он приблизился, на его лице расплылась широкая улыбка.

— Выглядишь паршиво, — весело сказал Иван.

— Это ты ещё Химеру не видел, — отозвался я.

Соловьёв, стоявший на полшага позади, едва заметно усмехнулся. Иван хмыкнул и сел рядом на скамью. Потянулся и поморщился, когда плечо напомнило о себе.