Мама сердито шлёпнула ладонью по столу.

— Еще не хватало! Я со своими финансами сама разберусь. Но помочь ты мне можешь.

— Как? — с готовностью спросил я.

Мама помедлила.

— Жить в квартире совершенно невозможно. Рабочие на днях начнут демонтировать пол и мне придётся съехать. В хороший отель мне не позволяют финансы, а в плохих я не могу, ты сам знаешь, я брезгую. А Женя у тебя хоть и вредная, но дома порядок. Можно, я у вас немножко поживу? Пока квартиру в порядок приведут.

Я оторопел. Как я Жене это скажу? Как уговорю? Но отказать маме, когда она попала в беду…я единственный сын и ее опора, я так не могу.

— Хорошо, — вздохнул я. — Только с Женей поговорю сначала. Это надолго?

— Недели на две, наверное. Спасибо, сынок.

Домой я снова добирался еле-еле, не вывозя груз своих мыслей. Но в бар не решился, после прошлого визита чуть не помер, обойдусь без подвигов. Припарковал машину, посидел в ней несколько минут. Посмотрел, когда Женька в сети была — полчаса назад. Значит, проснулась. В квартиру поднимался пешком, проигнорировал лифт, оттягивая время.

А дома…дома был бедлам. Коридор полон досок, ламелей, матрас стоит поперек коридора все загораживая.

— Сашка! — крикнула Женя. — Сашка, нам кровать привезли!

Я заглянул в комнату и не смог сдержать улыбку — новая кровать была огромной, как корабль, а Женька в пижаме прыгала на ней, едва не до потолка, и лохматая косичка вверх-вниз, вверх-вниз…

— А чего старую не вывезли?

Женька залихватски улыбнулась, не прекращая прыгать.

— А у меня деньги закончились! За доставку оплатила, за сборку оплатила, а выносить бесплатно они отказались!

Она так и говорила — восклицательными знаками, без конца прыгая.

— Сейчас голова закружится, слазь, — попросил я.

— Уже, — Женька спрыгнула с кровати, покачнулась, сдула с лица прядь волос. — Жрать хочу ужасно, помоему последний раз вчера ела, давай, сообразим что нибудь?

— Я…я заехал уже и поел в кафе.

— А мне не взял? Про меня не подумал?

Я нервно сглотнул — я и правда совершенно не подумал о том, насколько голодной проснется Женя, которая приехала домой после суточного дежурства и сразу упала спать. По моему взгляду она все поняла.

— Ну, ок…сварю пельменей.

Она пошла на кухню и даже ее спина выражала полное разочарование во мне.

Несколько дней мы просто обходили кучу дерева в прихожей, иногда спотыкаясь и матерясь. Не было времени убрать, желания, сил. У меня начались изматывающие дежурства. В большой государственной больнице, в которой я отбывала свою ординатуру, ко мне относились, как к младшему звену, меня шпыняли даже медсестры. Хотя, о чем это я, особенно медсестры. В выходные мне хотелось просто спать, желательно, рядом с Сашкой. Но когда наконец сошлись звезды и мой выходной совпал с субботой, мне на нее поставили лекции прямо с утра.

— Кому это нужно, — простонала я, пытаясь встать. — Я ребенка из женщины могу уже наощупь вырезать, а они все теорию…

— Не ходи, — поддержал Сашка из под одеяла.

Но я пошла. Не выспавшаяся, злая. Домой вернулась после полудня и увидела во дворе Сашку — он тащил к мусорке изголовье нашей кровати. Я сдержала улыбку, поднявшись подхватила несколько ламелей и тоже вышла. Так мы и перетаскали остатки кровати — молча и меньше, чем за полчаса. Молодцы, похвалила нас я.

— Скучаю по твоему гусю, — вздохнул Саша за обедом. — Он был восхитителен.

Я посмотрела на наши тарелки — макароны с кетчупом, сосиски, огурец кружочками.

— Это ты в студенческой общаге не жил. Мы там жрали все, что не приколочено.

— Не обесценивай мою тягу к прекрасному, — попросил Саша.

Мне стало его жаль. Я не умею не жалеть тех, кого люблю.

— Вот будут длинные выходные, испеку, — обещала я. — Пока ешь макароны и не жалуйся, наш бюджет ограничен, а гусь стоит целое состояние. И мне поспать немножко надо, я на ночное дежурство.

Мой режим сна окончательно сбился и теперь я просто засыпала в любой подходящий момент, а Сашка старался не шуметь. Когда я проснулась ближе к вечеру, он играл в стрелялки, закрывшись в гостиной. Я пошла на кухню, заглянула в холодильник. Ничего не изменилось. Я бросила на сковородку немного макарон, сосиску, разбила яйцо и с весьма печальным видом это все съела.

— Я ушла, — крикнула я.

Даже не знаю, услышал ли он. Надо было попросить его отвезти меня, но я решила прогуляться и доехала до больницы на троллейбусе. Надеялась, что смена будет спокойной, но никогда нельзя надеяться слишком сильно.

— Нестерова, — крикнула мне старшая медсестра после полуночи. — Там бабушку экстренную привезли, беги, будешь ассистировать.

И я побежала. Замылась, переоделась и войдя в операционную поняла — легко не будет. Легко и радостно в моей будущей профессии это принимать здоровеньких орущих младенцев, после идеальной беременности у таких же здоровых и красивых мам. Все остальное — с нюансами.

В операционной пахло. Воняло. С таким на практике я ещё не сталкивалась, хотя понимала, о чем это может говорить.

— Распад опухоли, — коротко бросил Игорь Валерьевич.

Я кивнула и встала на положенном мне месте, готовясь подавать инструменты и делать все, что практикующий хирург мне скажет. На сухонькую бабушку с огромным животом я старалась не смотреть, я еще не научилась абстрагироваться от пациентов и их боль меня терзала.

А потом Игорь Валерьевич сделал разрез и оглушающий гнилостный запах заполнил операционную, обволок меня, залез под медицинскую маску. На меня накатило рвотным порывом. Я представила, как сейчас блевану остатками макарон с сосиской прямо на пациентку и едва не потеряла сознание. И от ужаса, и от запаха. Из моего горла рвались ужасные звуки, я пыталась взять себя в руки и сдержать рвоту.

— Ты блядь врач или кто? — крикнул Игорь Валерьевич. — А ну собралась!

И я собралась. На автомате подавала, все что нужно. Помогала отсекать изъеденную некрозом матку, вместе с опухолью весом в килограмма три. Фиксировала дренаж. Зашивала.

— Молодец, — сухо бросил мне хирург, когда все закончилось. — Иди в душ и караулить бабку, она до утра может и не дожить. Сепсис начинается, падает давление.

Я помылась, но все равно пахла, этот запах въелся в мои поры, волосы, и казалось останется со мной навсегда. На улице уже утро, я сидела на стуле возле бабушки, не зная, что делать. До конца дежурства час. Иногда пальцы женщины подрагивали в забытьи и вдруг я, поддавшись желанию посмотрела на ее лицо. Оно было маленьким, почти кукольным. Покрытым частыми частями веснушками. Ей было за семьдесят, но лицо ее казалось таким молодым — морщинки разгладились, выражение спокойное. И я испугалась. Вспомнила, что бабушка говорила — если человек помолодел вдруг и успокоился, значит на пороге смерти уже.

— Лен, — выглянула в коридор я. — Мне кажется, бабуля умрет.

Лена, постовая медсестра посмотрела на меня с брезгливой жалостью.

— А я что сделаю? Раньше надо к врачам идти…Игорь Валерьевич на экстренном кесаревом сечении, привезли девушку, говорю им, у нас не роддом, а они в ближайшую больницу…так вот, там шанс есть. И у ребенка, и у мамы. А у этой бабушки нет. Тебе сказали караулить, иди и карауль.

Через полчаса бабушка сжала кулаки, судорожно вздохнула, лицо ее напряглось, снова обозначив все морщины, а потом снова разгладилось. Она умерла. Я посмотрела, который час и…и заплакала вдруг. Люди умирали всегда. В любой больнице уж точно. И мои пациенты тоже умирали. Но никогда при мне. Никогда так жестоко и безвыходно. В палату заглянула Лена. Тоже посмотрела на часы.

— Иди домой, — сказала она. — Дежурство закончилось.

И я пошла. Заказала такси, хоть и поклялась себе экономить. В лифте стояла и смотрела на свое отражение в зеркале. Уставшее такое. С сухими уже красными глазами. Я вошла в квартиру, как можно тише, время девяти утра нет, Сашка спит наверное. А дома…дома пахло едой. Сначала я обрадовалась, что Сашка специально встал пораньше, чтобы приготовить мне, уставшей, перекусить. А потом поняла — не пахло бы тогда творогом. Не пахло свежезаваренной мятой. Пахло бы чуть подгорелой яичницей или кашей.