Я добрела до какой-то лавки и упала на нее. На экране пропущенные от Саши, но я смахиваю шторку. Я звоню Светке и едва попадаю дрожащими пальцами по нужным иконкам.

— Забери, — поскуливая прошу я. — Забери меня.

— Где? — только и спрашивает она.

— На лавочке…где-то…

Удивительно, но она находит меня. Сажает дрожащую, зареванную, в слезах и соплях, в машину. Я мрачно думаю — Сашка только звонил. Захотел бы найти, нашел бы, как Светка, она же нашла…

Дома Света капает мне валерьянку в стакан, комнату заполняет резкий, с детства знакомый аромат. Я медик, я знаю, что валерьянка не так работает, что важен накопительный эффект, но все равно пью. Потому что Свете так спокойнее. Потому что эффект плацебо никто не отменял. Я пью, давлюсь глотками, не могу перестать дрожать, и зубы выстукивают дробь по стеклу.

— Мы разводимся, — наконец шепчу в отчаянии я. — Как так, ведь три месяца назад я была так счастлива.

— Ваша лодка разбилась о быт, — разводит руками Светка. — О свекровь. Вы слишком рано поженились, такое бывает.

— Как так…

— Повезло, что не забеременела. Обошлось.

И тогда я начинаю считать. Я толком не сплю и не слежу за циклом, не до того было. Да и секс у нас почти сошёл на нет в этом месяце.

— Свет…Света, у тебя есть тест?

— В ванной, в тумбочке.

Я бегу в ванную. Пытаюсь понять, сколько не ходила в туалет, на первых порах, чем дольше не писала, тем точнее результат. Тест струйный, мне не приходится искать емкость. Писаю. Не жду даже — крестик появляется раньше контрольной полосы. Светка стоит прямо в дверях туалета и все видит, поэтому рассказывать не приходится.

— Что делать, Светка?

— Аборт? — скорее спрашивает она.

Сейчас я уже не плачу. Сейчас я опустошена. Смотрю на тест опухшими от слёз до болезненности, глазами, не моргая.

— Но я же…как так, Света?

— Ты хочешь дальше жить в этом дурдоме? Не снимете вы квартиру, если бы родишь. Вам просто не хватит денег. Ты работать три года не сможешь, Сашкина зарплата будет уходить на жизнь, дети это дорого. Вы останетесь жить там, вечными заложниками твоей свекрови, которая станет диктовать тебе, как правильно воспитывать ребенка, а ему внушать, какая ты отвратительная мать. Сашка неплохой, но он не сможет поставить ее на место, и поэтому будет тихо страдать и сходить с ума от невозможности изменить ситуацию. Ну а ты…возможно через годик выйдешь в окно. Какой там этаж?

— Шестой…

— Шести должно хватить. Иди на аборт, Женька. Я люблю тебя. Если ты родишь, я буду любить твоего ребенка, помогать чем смогу. Но я не хочу, чтобы ты теряла возможность стать счастливой, у тебя еще есть шанс.

Она говорила так спокойно, словно читала лекцию и рвала мне сердце на части.

— Я просто подумаю до завтра, хорошо?

— Иди ко мне, — позвала Светка.

Потянула меня с унитаза, помогла надеть штаны, я все еще сидела с голой попой, отвела в спальню, уложила на кровать, и гладила по волосам долго-долго, до тех пор, пока я не провалилась в сон, сбегая от неприветливой реальности.

Через три дня я не выдержал и пошёл к Светке. Сначала позвонил и на пост, и в скорую, чтобы убедиться, что жены там нет, что она точно дома у этой подруги-врагини. Был вечер, еще не поздно, в подъезд я проник достаточно быстро. Поднялся на этаж. Позвонил в квартиру. Приготовился звонить долго, запасся терпением, но на удивление, дверь распахнулась сразу.

— Че надо?

На меня смотрел мордоворот. Под два метра в длину, больше сотки килограммов веса, и из них ни грамма жира. И смотрел на меня так нагло, так самодовольно, что я сразу же его возненавидел.

— Я пришёл к своей жене.

— Нет ее здесь.

Но я видел — в прихожей стояли ее зимние ботинки, висел нелепый, но так горячо любимый ею теплый пуховик ядрено салатового цвета, другого такого я в жизни не видел.

— Я знаю, что она здесь.

— Ага, — усмехнулся шкаф.

— Я все равно пройду, — упрямо сказал я.

— Ну, проходи, что я тебе скажу.

И не сдвинулся ни на миллиметр.

— Жень! — отчаянно крикнул я в глубь квартиры.

В ответ — тишина. Только уебок этот стоит и усмехается, так захотелось стереть мерзкую эту усмешку с его лица…и я бросился вперед. Я понимал, что он мне наваляет. Я был высок ростом, но немного ниже его и легче килограммов на двадцать, а то и больше. Мне было все равно. Я представлял, что они могут делать в этой квартире вдвоем, Светки судя по всему вообще дома нет, и ненавидел его, ненавидел Женьку, ненавидел себя и саму жизнь, за то, что она складывается именно так, а никак иначе.

Он был огромным, тяжёлым и медлительным. Только поэтому я успел разок заехать по его наглой роже, а потом он, с грацией танка, просто скрутил меня в бараний рог и спустил по лестнице, не забыв разбить нос по пути.

Кровь капала часто, измазала светлую куртку, но боли я не чувствовал, только злость. Женя не вышла даже тогда, когда меня избивали! Было понятно, что на меня ей все равно, но я вернулся. Звонил в эту чертову дверь, стучал по ней кулаками, пинал ногами. Я готов был расплакаться. Я не чувствовал боли в разбитом носу, но боль рвалась изнутри, грозя просто меня уничтожить.

Я просто сделал то, что делал маленьким, когда мне было больно — пошел домой к маме.

— Саша, — поразилась она. — Да что же это такое…вся жизнь с ног на голову, как только она появилась! Садись, сейчас лёд приложим, хотя поздно уже…посмотрю сейчас, может, в травму поедем, если перелом…

Я бросил куртку на пол в прихожей и покорно пройдя за мамой на кухню сел на стул. Она засуетилась. Обтерла салфеткой, приложила к лицу упаковку замороженных стейков. Раньше больно не было, а вот от чертовых стейков стало болеть.

— Мам, — спросил я неожиданно. — Мам, ты зачем про ремонт врала все эти недели? Скажи, мам, пожалуйста…

Мама замолкла, прекратила бурную деятельность по спасению меня. Неожиданно достала из бара початую уже бутылку вина, налила себе в бокал и выпила залпом.

— Ну, что же…этого разговора не избежать.

Честно, мне даже уже неинтересно было. Как-то враз все похер стало. Единственное, что сидело занозой в груди свербя и причиняя боль — это то, что Женьки у меня больше нет. Мы были счастливы полгода, а потом все как-то проебалось за три месяца. Только вот был жаркий и счастливый июль, а теперь мерзостный октябрь, и на душе тоже одна мерзость.

— Говори, — подтолкнул я.

Все же, в любой, даже самой дрянной истории, нужно в конце расставлять точки над i.

— Я хотела помочь тебе, — почти прошептала она. — Ты самое важное, что у меня есть. Но я не знала, как, где вообще такому учат? Я бы сходила на курсы…знаешь правило, ночная кукушка дневную перекукует?

— Ну?

— Так вот, поперек этого правила переть сложно, особенно когда вы так юны. А Женя…сначала я отнеслась к ней настороженно, но вполне миролюбиво. Я хотела тебе счастья, я внуков хотела. А потом увидела ее в городе, с другим мужчиной. Высокий такой, в пальто…лица я не разглядела, это Женька наша приметная, красавица. Я бы подумала, что они коллеги или друзья, но они держались за руки, а потом этот мужчина поцеловал ее отнюдь не по братски…

Я скрипнул зубами, конечно же, представив того мордоворота, надеюсь, я выбил ему хоть один зуб.

— Продолжай.

— Я пыталась следить за ней, но я не умею этого и у меня не получилось. Тогда я решила придумать ремонт, чтобы у вас поселиться, и иметь возможность хоть как-то отслеживать события до появления доказательств.

— Они появились?

Раздосадованная мама вспыхнула от злости.

— Она очень осторожна! Сразу же стала таиться. И дежурства новые появились, и домой вообще перестала приходить. Но однажды, несколько дней назад, я включила камеру домофона, я делала так иногда, в надежде что-то увидеть. И увидела! Он провожал ее, этот большой мужик. Была ли машина, я не увидела, слишком темно. Но это была она, я второго такого идиотского пуховика в жизни не видела. Позвала бы тебя, но ты развозил пиццу! И как сохранить видео не поняла, просто торопливо сделала несколько скриншотов.