А потом…потом я увидела свою расческу. Надо сказать, что обучение в медицинском вузе и опыт работы в операционных приучил меня к некоторой педантичности. Я любила, когда все лежит на своих местах, раз и навсегда заведённый порядок успокаивал меня и дарил ощущение покоя. Нет, Сашкины разбросанные вещи меня не напрягали, не ребенок, уберёт сам, а вот мое всегда лежало там, где и положено.

Так вот — вернемся к расчёске. Я всегда засовывала ее в специальную подставку — там стояла круглая расчёска для укладки, обычная плоская, несколько щёток для волос. Теперь расческа лежала на стиральной машине.

— Саш, — попросила я. — Если берешь мои вещи, клади пожалуйста на место.

— Зануда, — подколол он. — А что я брал?

— Расческу.

— Не. Не брал. Я после душа делаю вот так, — он показал, как пальцами зачесывает волосы наверх, — и весь день красивый. И вообще у меня на фене щетка, мне этого хватает.

Я выбросила было из головы, точнее попыталась, но оно возвращалось вновь и вновь. Сашка ушел на работу, у меня был выходной, я пошла в ванную и постояла, задумавшись. А потом начала открывать дверцы шкафчиков. Помада закатилась куда-то в угол — а должна лежать в косметичке, я этим оттенком редко пользуюсь. До смешного — открыта пачка тампонов, а я не открывала. Все стоит не так, не так, как я поставила. Я вновь разложила все по местам и несколько дней параноидально караулила, подвинется ли что-то. Стоит на местах. Как и оставила.

— По-моему у тебя паранойя, — задумчиво пробормотала я, — разглядывая себя в зеркало.

Душ помог избавиться от остатка дурных мыслей, я уже думала, как встретить Сашку с работы. В леопарде, конечно же! У меня был новый комплект и Саша его еще не видел. Леопардовые стринги и почти прозрачный леопардовый пеньюар, почти ничего не скрывающий. Прятала я это добро в бархатном мешочке, на дне ящика с бельем. Насвистывая, я надела леопардовое безобразие — бретельки тонкие, соски торчат через ткань, и попыталась нащупать в пакетике трусики. Их не было. Перевернула, потрясла. Нет трусов. Я перерыла все, просто вывалила на пол и перебирала по одному. Так меня Сашка и нашёл, полуголую, без трусов, в ворохе нижнего белья.

— Что это? — удивился он.

— У меня трусы пропали.

— Эм…положила в другое место?

— Они лежали в мешочке! Я ни разу не надевала их!

Сашка попытался отвлечь меня, достал из вороха черные стринги, надел на голову.

— И что это значит?

— Значит кто-то забрал мои трусы.

— Кто?

— Ключи есть только у нас и твоей мамы.

Сашка даже отшатнулся глядя на меня неверяще и забыв стянуть стринги с головы, так они и висели, вдоль носа, между глаз.

— Ты считаешь, что моя мама пришла сюда и украла твои трусы?

— Да, — я понимала, что это абсурдно, но остановиться не могла. — Еще в ванной кто-то все местами переставлял…

— Ты с ума сошла, — только и сказал Саша.

Снял с головы трусы, кинул в общую кучу и вышел из комнаты.

Я молча сидел на кухне и смотрел в одну точку. Женя пришла, как была, без трусов и в какой-то прозрачной накидке, села напротив. Некоторое время мы молчали.

— Ты мне не веришь? — наконец спросила она.

Я старался не смотреть на нее, сложно мыслить трезво, когда соски торчат через прозрачную ткань.

— Надень что нибудь, — попросил наконец я.

Женя закатила глаза, ушла в комнату, вернулась уже в майке и шортах.

— Дело не в этом, наконец начал я. Понимаешь, я знаю свою маму всю мою жизнь, это целых двадцать пять лет…

— А меня меньше года, — перебила Женя. — Значит верить мне нельзя, да? Зачем ты тогда женился?

Мне остро, до отчаяния, хотелось снова вернуться в состояние счастья, но я знал, как.

— Я люблю тебя, — просто ответил я. — Я хочу быть с тобой всю свою жизнь. Но прости, я не могу поверить в то, что моя мать кралась и воровала твои трусы пока мы на работе.

Женя рассмеялась, но горько и безрадостно.

— А во что ты веришь?

— Ты просто что-то не так поняла. Сама потеряла нечаянно, с кем не бывает…ты запуталась, вот и все.

— Я не запуталась!!! — закричала Женя, и повторила чётко, почти по слогам, — Я! Не! Запуталась! Я, блядь, знаю где лежат мои трусы!

Она вернулась в комнату, я остался на кухне. Хлопала там что-то, шуршала, мне очень хотелось посмотреть, но я не шел, я не знал, к чему приведет этот тупиковый разговор. Наконец она вернулась, уже в джинсах и рубашке, в руках спортивная сумка. Точнее, не вернулась даже — из кухни я видел, как она обувается чтобы уйти.

— Ты куда? — спросил я.

Не ответила. Вышла, хлопнув дверью. Я не побежал за ней. Сидел наверное полчаса ещё на том же стуле, потом заглянул в комнату — там все еще кучей лежат ее трусы. Так странно, Женя и правда никогда ничего не раскидывала, всегда все на местах. Трусы я собрал и закинул в машинку, все же, с пола.

И тогда только понял, какая на квартиру вдруг обрушилась тишина. Оглушающая. Поглощающая. Я привык к тому, что Женька рядом. Слушает музыку. Переписывает конспект. Шелестит страницами книги. Болтает по телефону. А если ее не было, я всегда знал, когда она вернется домой с пар, работы или дежурства в больнице. Ждал ее и тишина меня не трогала, она ждала вместе со мной. А теперь осталась вдруг, и набросилась на меня, вгрызаясь в перепонки, вынуждая мысли звенеть в голове.

Телевизор мы не смотрели вообще, на нем Женька нарисовала толстенькое сердечко и я его не трогал — мило же. Сейчас я нашел пульт и включил его, экран моргнул и загорелся, из динамиков полилась, прогоняя тишину, речь на чужом языке. Сойдёт, даже переключать не стал.

Я подумал о том, что Женька вернется голодной и замариновал, а затем и пожарил куриные ножки. К ним нарезал обычный салат, помидоры, огурцы и зелень. Есть одному не хотелось, а Женька все не возвращалась. Периодически я подходил к окну и смотрел на двор — уже наползали сумерки, матери кричали в окна, загоняя детей. Последние дни каникул. Вскоре все дети разошлись по домам, во дворе стало почти полностью темно, из подворотни вылез крупный рыжий кот и улегся спать на лавку под фонарем. Жени нет дома уже несколько часов.

Я не выдержал и позвонил. Не взяла. Написал сообщение. Не ответила, даже не прочитала. Позвонил еще несколько раз. По телевизору шло нечто очень веселое и ни хрена не понятное, не способное отвлечь меня от моих переживаний. Я позвонил снова.

— Да, — наконец ответила Женя.

— Ты где? — сразу спросил я.

Напряг слух, прислушиваясь. Где-то на фоне смех. Музыка.

— Я со Светой.

— Ммм…можно попросить тебя не ходить с ней по клубам?

Я услышал, как презрительно фыркнула Светка — видимо, слушает. Да и похер мне, я за жену волнуюсь.

— Почему?

— Я не доверяю ей.

Несколько мучительно долгих секунд молчания.

— Тут знаешь, какое дело, — задумчиво протянула Женя. — Логически арифметическое.

— И? — спросил я.

Что угодно, лишь бы говорила, лишь бы вернулась.

— Светку я знаю шесть лет. А тебя меньше года, заюш. И кому я должна верить по твоей логике? Арифметика крайне проста.

— Жень, — взмолился я. — Приезжай домой, пожалуйста.

— Сыночка, сыночка, — громко пропела Светка, достаточно громко, чтобы я услышал, — сыночка корзиночка!

Я сморщился, сдерживая ругательство, а Женька бросила трубку. Я сжал телефон в кулаке. Да что там, мне хотелось с размаху трахнуть его об стенку и расколотить на мелкие осколки. Но я не стал. Потому что я подожду ещё немного и снова ей позвоню. Потому что я люблю ее. Тут тоже логика простая, когда любишь, то добровольно позволяешь унижать себя и втаптывать в грязь. Именно тогда, в тот вечер, я впервые подумал о том, что любовь это не всегда остро сладко, любовь это больно, неприятно, любовь это то, что делает тебя слабым.