Пульс грохочет в ребрах, мешая дышать.

Поезд останавливается на одной из центральных городских станций, и внезапно я чувствую, будто меня заживо погребают под камнями.

— Я передумала насчет поезда, — говорю я. — Я хочу выйти.

— Конечно, — отвечает Рук, уже поднимаясь. Он берет меня за руку, и мы покидаем платформу, поднимаясь по лестнице на уровень земли. Мы входим на станцию с ее устремленными ввысь сводами и блестящими мраморными полами. Здесь полно народу: как минимум сотня разных продавцов предлагают свой товар. Среди них не только «пустые» с их вездесущим капустным рагу и собиратели с рядами добытых в походах вещей, но и ремесленники, и даже несколько закусочных, чей дразнящий аромат отчаянно пытается перебить кислый запах капусты.

Мерцающие гирлянды, развешанные под потолком, заливают всю эту шумную сцену мягким светом. Струнный квартет в центре играет негромкую музыку, становясь фоном для сотен разговоров. Несколько пар танцуют посреди зала, добавляя происходящему нереальный, сказочный оттенок.

— Я давно здесь не была, — говорю я, чувствуя, как мое бешено бьющееся сердце замедляет ритм. — Забыла, как волшебно здесь ночью.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спрашивает Рук, указывая на прилавок с разноцветными десертами. Рядом стоит тележка, предлагающая бумажные лодочки с хрустящей картошкой фри, политой на выбор кремовыми соусами.

— Нет. Я не голодна, но составлю тебе компанию.

— Хорошо, а то я вечно хочу есть, — говорит он. Да уж, при наших нагрузках ему, вероятно, нужны тысячи калорий в день, чтобы поддерживать все эти мышцы. Мы подходим к фургончику с картошкой, и он заказывает большую порцию, обильно политую острым кетчупом с завитками майонеза и посыпанную хрустящим жареным луком. Он берет две вилки, мы направляемся к скамейке, и он протягивает одну мне.

Он принимается за еду, а я пробую несколько кусочков, удивляясь тому, как эта жирная пища успокаивает желудок.

— Я знаю, что уже сказала «спасибо», — начинаю я. — Но я правда ценю то, как ты заступился за меня перед мамой.

Он отправляет в рот картофелину.

— Что тут сказать? Родители всегда меня обожают.

Я фыркаю, а затем начинаю истерически хихикать.

— Не могу поверить, что я только что вломилась в собственную квартиру, чтобы сказать маме, что мне нужна кофта.

— Ты хотя бы взяла кофту? — спрашивает он, делая вид, что проверяет, нет ли у меня чего-то за спиной.

— Нет! — восклицаю я, и мы оба начинаем хохотать. Это освобождает от давления, сжимавшего мои ребра. — И она тоже это поняла.

— Как думаешь, она расскажет всё отцу?

— Не думаю.

Моя голова склоняется на плечо Рука. Он почти доел картошку и, приподняв бровь, предлагает мне последний кусочек.

— Ешь сам, — говорю я. Он проглатывает его и выбрасывает пустой лоток в ближайшую урну. Его рука свободно ложится мне на бедро, пока я держусь за его локоть, и мы наблюдаем за прохожими. Шум голосов нарастает, танцующие кружатся, и если бы стремление к жизни в мире и покое можно было воплотить в движении, то это выглядело бы именно так.

— Хочешь потанцевать? — спрашивает Рук, и я обнаруживаю, что сразу же киваю.

— Я думала, ты не танцуешь, — говорю я, понизив голос и пытаясь подражать его суровым словам из того вечера в «Соньо».

Он усмехается.

— Ты — исключение, помнишь?

Я улыбаюсь, когда он увлекает меня за собой. Мы обнимаем друг друга и начинаем покачиваться в такт музыке. Я прижимаюсь щекой к его груди, пока он мягко кружит нас в танце. После всего, что я совершила, и всей боли, которую я причинила, я не знаю, заслуживаю ли я покоя, но ничего не могу с собой поделать — я всё равно хочу его.

Тихие переливы музыки гармонируют с ритмом голосов, почти как колыбельная.

И тут я замечаю, что кто-то наблюдает за мной сквозь толпу.

Я моргаю раз, потом другой.

Это та самая знакомая «пустая», которую я уже не раз видела из окна поезда.

— Эй, — говорю я и поднимаю голову.

Она разворачивается и начинает бежать, и я бросаюсь за ней раньше, чем успеваю об этом подумать. Я преследую ее через всю станцию, под аркой и вниз по лестнице.

— Подожди! — кричу я. — Пожалуйста, подожди!

Она ныряет в лестничный пролет, который ведет вниз, к туннелям.

— Пожалуйста! Хватит бежать! — кричу я. — Кто ты такая?

Она оглядывается назад и спотыкается, позволяя мне догнать ее. Я хватаю ее за локоть и прижимаю к стене.

— Ты следишь за мной?

Она качает головой и пытается вырвать руку из моего захвата.

— Нет, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда. Просто скажи, кто ты.

Наконец она перестает сопротивляться и обмякает, прислонившись к стене, ее грудь тяжело вздымается от рваных вдохов. У нее была фора, но я в гораздо лучшей физической форме. Я слышу шаги позади себя и знаю, что это, должно быть, Рук, но он держится поодаль, давая мне пространство.

— Ты так похожа на мою бывшую няню, — шепчу я. — Но ты не можешь быть ею.

Глаза женщины бегают из стороны в сторону, ища путь к отступлению.

— Я Грета, — наконец говорит она. Устало. — Я ее дочь.

Я хмурюсь.

— У нее не было детей, а ты старше меня. У нее не было детей, — настаиваю я, словно моя уверенность может сделать это правдой.

— На семь лет старше тебя, — говорит Грета. — Она никому не рассказывала обо мне.

Мои мысли останавливаются.

— Почему?

Грета бросает на меня испепеляющий взгляд, теперь, когда она отдышалась. Почему-то она уже ненавидит меня. — Убери от меня руки, и я отвечу на твои вопросы.

— Ты не убежишь?

Она качает головой, и я ослабляю хватку, но остаюсь достаточно близко, чтобы не дать ей снова сорваться с места.

— Начинай говорить, — произношу я. — Почему она тебя скрывала?

Грета разглаживает переднюю часть своей туники.

— Из-за того, кто я такая, — отвечает она просто, но я вижу, как неуютно бегают ее глаза.

— Хранительница, — догадываюсь я, вглядываясь в ее лицо, но у нее светло-каштановые волосы без единого намека на фиолетовый оттенок.

Значит, не совсем такая, как я, но всё равно живущая в постоянном страхе.

Грета кивает.

— Она проводила каждый день в доме одной из самых лояльных семей «Щита». Меньше всего ей хотелось привлекать внимание к моему существованию.

— Ты хочешь сказать, она каждый день проводила с Рейном и со мной, а потом шла домой к тебе?

— Я почти не видела свою мать, — отвечает Грета с вызывающим вздором, вскинув подбородок.

Я качаю головой.

— Поэтому она ушла? Чтобы проводить время с тобой?

Грета изучает мое лицо, и на ее лбу пролегает складка недоумения.

— Ты правда не знаешь?

— Чего не знаю?

— Она не уходила. Твой отец приказал ее убить.

У меня внутри всё обрывается.

— Зачем ему это было нужно?

— Я ведь тоже знаю, кто ты такая, Поэт Грейвс, — усмехается она.

Я резко выдыхаю и отступаю на шаг.

— Тебе рассказала мама? Она была единственной, кто знал.

Грета фыркает, и то, что я приняла за простую неприязнь, оказывается чем-то гораздо более глубоким. Она ненавидит меня. Я отняла у нее мать, но я до сих пор не понимаю, как именно.

— Она была не единственной, кто знал. Ты правда думала, что сможешь скрыть это от своего отца?

Я качаю головой, пытаясь собрать всё воедино.

— И от брата тоже, конечно, — добавляет Грета с победной ноткой. Ей доставляет удовольствие видеть, как медленно рушится моя жизнь.

При этих словах я поднимаю на нее взгляд.

— Рейн? Он тоже был Хранителем?

Грета качает головой с жестоким смешком.

— Они тебе вообще ничего не рассказывали, да?

— Мой отец знает, кто я? — спрашиваю я, чувствуя, как в голове кружится вихрь из тысячи разрозненных мыслей.

Грета скрещивает руки на груди, ее выражение лица смягчается, возможно, она жалеет меня из-за того, насколько я была в неведении.

— Знает. И он приложил огромные усилия, чтобы защитить твой секрет, оставив меня ни с чем. Без матери, без тех, кто мог бы обо мне позаботиться. Я чуть не умерла.