Земля начинает дрожать, сигнализируя о приближении поезда с противоположного направления.

— Небеса, — шепчу я. Все, кто остался на путях, сейчас будут раздавлены.

Но Рук прав. Нам нужно позвать на помощь. Он не ослабляет свою мертвую хватку на моей руке, пока мы продолжаем подъем. Я не могу смотреть, когда пронзительный гудок издает предупреждающий вой, и поезд влетает на станцию.

Я крепко зажмуриваюсь и отворачиваюсь, пока мы поднимаемся — шаг за мучительным шагом.

Крики.

Они разрывают воздух на фоне визга тормозов, звуков раздавливаемых тел и безумных воплей толпы.

Рук снова дергает меня, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы продолжать движение вверх и вверх.

Когда мы наконец достигаем вершины лестницы, мы вырываемся на улицу, заполненную людьми.

Крики доносятся снизу, накрывая нас ужасом смерти.

Но теперь они звучат глухо и отдаленно, а мне никак не удается вдохнуть достаточно воздуха.

Я замечаю, что уже прибывают первые патрули, и наблюдаю, как Рук быстро вводит их в курс дела. Как только они исчезают в недрах станции, Рук продолжает уводить меня подальше от хаоса. Я спотыкаюсь, следуя за ним, пока мы наконец не добираемся до тихой площади.

Он усаживает меня на скамью, и я сгибаюсь пополам, опуская голову между коленями, так как в животе бурлит тошнота, грозящая выплеснуться наружу.

Я проигрываю битву с собственным желудком.

Заметив мусорный бак, я вскакиваю и меня рвет всем, что было внутри. Чья-то бережная рука собирает мои волосы, удерживая их, пока я вцепляюсь в края бака. Мое ожерелье выбилось из-под рубашки, маска болтается, а аметисты подмигивают в свете фонарей, пока я представляю людей, запертых на рельсах. Мои сопли смешиваются со слезами, пока я не начинаю сплевывать желчь, а колени не превращаются в вату.

Я буду слышать эти крики всю оставшуюся жизнь.

Наконец я останавливаюсь, тяжело дыша. Рук разжимает пальцы, отпуская мои волосы, и они ложатся на плечи. Он делает шаг назад и засовывает руки в карманы. Вытирая уголок рта, я встаю и быстро заплетаю волосы в одну косу, чтобы они не лезли в лицо. Затем заправляю ожерелье обратно под рубашку.

Я цепляюсь за край мусорного бака еще несколько секунд, пока воздух наполняется воем сирен, а новая волна тошноты вызывает головокружение. Мимо проносится машина скорой помощи, красные огни отражаются от темного камня площади.

Я шмыгаю носом и вытираю его тыльной стороной рукава.

— Спасибо, — шепчу я Руку. Он кивает, затем указывает на скамью, и мы оба садимся бок о бок. Уперев локти в колени, я опускаю голову, ожидая, когда остатки тошноты утихнут. Рук сидит рядом молча, и мы не произносим ни слова в течение нескольких долгих минут. Я слушаю звуки хаоса где-то вдалеке, мое зрение расплывается, знакомое онемение просачивается в конечности, пока я пытаюсь представить себя где-то в другом месте.

Я представляю, как Патруль усмиряет толпу. Как скорые забирают раненых. Я гадаю, что стало со всеми ними. С ребятами из Фиамы и с «пустым», которого, вероятно, убил Тодд. Я думаю о том, не пострадал ли кто-то из «Эмери», и задаюсь вопросом, не заслужили ли они это хоть немного.

Затем я качаю головой, пытаясь отогнать эту столь же ужасную мысль.

Наконец, мое дыхание выравнивается, и я возвращаюсь в реальность, перестав чувствовать себя «выпавшей» из собственного тела. Эффекты прикосновения к шторму все еще дают о себе знать, из-за чего события последнего получаса кажутся несколько далекими, почти размытыми по краям. Но не настолько, чтобы смягчить ужас от того, чему я только что стала свидетельницей.

Мой взгляд скользит к Руку, который смотрит на фонтан, нахмурившись.

— Ты в порядке? — спрашивает он, не глядя на меня. Я качаю головой, хотя не уверена, что он это видит.

— Не особо.

— Да, — отвечает он, делая глубокий вдох. Его голова наклоняется вперед, волосы падают на лицо.

— Что ты делал в поезде? — спрашиваю я.

Он медленно переводит взгляд на меня. — А что ты делала в поезде? Разве ты не была в «Соньо», как все остальные?

Я перевожу взгляд на землю. — Я ушла пораньше, — говорю я.

— Правда? — спрашивает он, и я уверена, что он видит, как я лгу. Его тон определенно намекает, что он мне не верит, что по какой-то причине меня раздражает.

— Да, — резко отвечаю я, снова поднимая взгляд. — С чего бы мне еще быть в поезде?

Он пожимает плечами. — Ну да, конечно, причин больше нет. Но ты довольно быстро выбежала из библиотеки.

Затем он выпрямляется, его плечо касается моего, когда он откидывается на спинку скамьи. Его взгляд на мгновение скользит по мне, а затем отскакивает в сторону. Я замечаю, что он не ответил на мой изначальный вопрос, поэтому я не отвечаю на его, отвечая тем же.

— Нам стоит возвращаться. Скоро комендантский час, и последнее, что тебе нужно — это попасться кому-то поздно вечером, — говорит он.

Я издаю возмущенный звук.

— «Последнее, что мне нужно»?

Он приподнимает бровь, и я не могу не признать, как раздражающе хорошо он при этом выглядит. Это злит меня, но его самоуверенная насмешка вонзается в меня, как заноза, давая что-то осязаемое, на чем можно сосредоточиться.

— Судя по слухам, ты в последнее время ввязалась в неприятности, — говорит он.

Я насмешливо фыркаю.

— Я не сделала ничего плохого.

Он не отвечает, и у меня возникает ощущение, что он позволяет мне заполнить тишину. Я отчаянно хочу спросить о его собственной инициации, но прикусываю язык. Я удивлена, что сплетники до сих пор не выкопали больше информации, но ведь мой обычный источник новостей — Силвер, а она со мной почти не разговаривает.

Я не хочу, чтобы он подумал, что я нахожу в нем что-то притягательное. Мне вообще не следовало бы с ним разговаривать. Если бы мой отец узнал, что я… ну, не то чтобы дружу, но хотя бы разговаривала с «Одиночкой», он бы сошел с ума.

Вой сирены прорезает относительную тишину, и это становится для Рука сигналом встать. Я следую за ним, мы встаем лицом к лицу, и он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое лицо. Я слишком потрясена, чтобы пошевелиться, когда он протягивает руку и касается моей челюсти, проводя большим пальцем по изгибу моей щеки.

Мое дыхание перехватывает, когда он приближается, и клянусь, его глаза становятся темнее. Неужели он собирается меня поцеловать? Я подаюсь вперед, словно далекая планета, которую затянуло в его орбиту.

Мои губы приоткрываются, во рту пересохло.

— У тебя царапина, — говорит он, и его голос звучит хрипло, сдавленно. Мне кажется, он дрожит. Только не пойму, почему. Еще одно движение большого пальца, а затем он отстраняется. Быстро. Я моргаю, понимая, что совершенно неверно истолковала ситуацию, и замечаю капельку крови на его пальце, прежде чем он вытирает её о свои брюки. — Но, думаю, ты выживешь.

Я киваю, сердце бьется в горле, а желудок, кажется, упал куда-то в район щиколоток. Небеса, какая же я дура. Вспомнила еще, что изо рта у меня наверняка пахнет рвотой. Наверное, так даже лучше.

— Пошли. — Он делает знак, чтобы я шла, и мы направляемся по улице, пробираясь сквозь толпы людей. Наши руки и плечи то и дело случайно соприкасаются. Каждый раз, когда его кожа касается моей, у меня перехватывает дыхание.

К счастью, та последняя станция метро находится недалеко от школы, и мы возвращаемся как раз тогда, когда другие студенты возвращаются с ночных гуляний. Их общее веселое настроение говорит о том, что они еще не слышали о катастрофе.

Рук опускает голову и ускользает в тень, когда несколько человек приветствуют меня, расспрашивая, что случилось, заметив царапину на моем лице. У меня нет шанса что-либо ответить, так как он исчезает за углом, оставляя меня одну.

Он только что спас мне жизнь. Держал мои волосы, пока меня рвало в мусорный бак.

Коснулся моей щеки с такой осторожной нежностью… а теперь он не удостоил меня даже кивком на прощание.

Ненавижу то, что меня это так сильно задевает.