— Костя, — сказал Бьорн.

— Дай сказать. Я его пойду искать, даже если это будет глупо, и я это буду делать так долго, как получится. Но я не буду вас за собой волочить в нору на одиннадцать дней. У вас есть, куда идти дальше и без этого.

Бьорн встал.

Он встал молча, дошел до Кости, взял его за плечо своей лапой и сжал так, что Костя охнул.

— Ты дурак, — сказал Бьорн.

— Бьорн.

— Ты дурак, и ты это второй раз делаешь, — сказал Бьорн. — Ты у врат так же говорил, помнишь? Я, мол, останусь, вы идите. И тебе тогда баба объяснила, что это не благородство.

Он отпустил плечо.

— Я двадцать два года ходил на сейнере, — сказал Бьорн. — И один раз не вытащил четвертого, потому что вода уже шла и его зажало. Я тебе это рассказывал. Я после этого умер и попал сюда, и знаешь, что я тут понял?

— Что?

— Что мне все равно, куда идти, — сказал Бьорн. — Наверх, вниз, в нору, к чертям. Мне важно только, чтоб не было пятого раза, когда я стоял и смотрел.

Он сел обратно.

— Так что не рассказывай мне, что это твое упущение, — сказал он.

Нора ничего не сказала.

Она встала, взяла новый лук, который не могла натянуть, и повесила его за спину правой рукой, неловко, и села обратно.

Костя посмотрел на нее, и она пожала одним плечом.

— Я тебе в прошлый раз сказала, — сказала она. — Куда пойдешь, туда и пойду. Я это про Мамку говорила, но оно вообще так работает.

Дэн шмыгнул носом и сказал в настил:

— И я.

— Ты не спишь три дня.

— И я, — сказал Дэн громче.

Хорн пришел к вечеру, и Костя понял, что что-то не так, потому что их было двое.

Хорн и Веха. Больше никого.

Костя встал.

— Где остальные?

— Двое в лечебнице, — сказал Хорн. — Один не встанет. Трое ушли от нас с деньгами, которые остались. Я их не держал.

Он подошел и сел на настил без приглашения, тяжело, как садится человек, который очень давно не сидел.

За спиной у него не было двуручного меча.

У Вехи на щеке был новый разрез, зашитый крупными стежками, и он шел от глаза к челюсти.

— Пастух, — сказал Костя.

— Пастух, — сказал Хорн.

— Взяли?

Хорн засмеялся. Коротко и без веселья.

— Мы его нашли, — сказал он. — Мы к нему подошли, мы полдня готовились, и мы сделали все, что задумали, и все получилось так, как задумали.

— И?

— И он нас не заметил, — сказал Хорн.

— Мы поставили на его тропе крепь, — сказал он. — Как в шахте, только наоборот. Не чтоб держать. Чтоб он вступил и застрял. Двенадцать бревен, вкопанных под углом, с распорами. Мы это два дня строили, у нас был человек, который в шахтах работал, он это умеет.

— И?

— И он вступил, — сказал Хорн. — И крепь сработала. Она взяла его подушку в клещи, и он не смог вынуть ногу. Мы четыре месяца шли к этой минуте.

Он посмотрел на свои руки.

— И тогда мы полезли по ноге вверх, — сказал он. — В том и был весь план. Тело у него над пологом, до него не дотянуться. А нога это дорога. Она суставчатая, по ней можно лезть, там есть за что взяться. Полезли шестеро, двое остались у крепи.

— И?

— И он поднял ногу, — сказал Хорн.

Он замолчал и молчал долго.

— Он вынул ее из крепи, — сказал он. — Из двенадцати бревен с распорами. Он ее не разломал. Он поднял ногу и пошел, а крепь осталась висеть на подушке, как заноза в пятке.

— А те, кто лез?

— А те поднялись вместе с ногой, — сказал Хорн. — На сорок метров, к пологу. Двое сорвались сразу. Я сорвался с двадцати и упал в воду, потому меня и зашили, а не собрали. Веха успела спрыгнуть.

— А остальные двое?

Хорн поднял голову.

— А остальные двое не сорвались.

Стало очень тихо.

— Они ушли за полог вместе с ним, — сказал Хорн. — Они держались. Я снизу видел, как один из них еще держался, когда нога уходила в зеленое.

Он вытер лицо ладонью.

— Мы кричали три часа. Он был еще недалеко, мы слышали, как он идет. Мы кричали, и они не отвечали.

И вот тут заговорила Нора, и Костя не ждал, что заговорит она.

— На ногах у него есть вздутия, — сказала она.

Хорн посмотрел на нее.

— Что?

— Круглые вздутия. По всей ноге. Мы его видели с шести шагов, мы лежали в воде под ним, когда он проходил.

Она повернулась к Косте.

— Ты их видел, — сказала она. — Ты тогда лег лицом в воду и держал, пока хватало воздуха. Я думала, ты прячешься. А ты что-то увидел.

Костя молчал.

— Костя.

— Видел, — сказал Костя.

— Что там?

Костя посмотрел на Хорна, и Хорн смотрел на него, и Костя понял, что этому человеку сейчас можно либо соврать, либо сказать, и оба варианта будут стоить дорого.

— Люди, — сказал он. — В этих вздутиях люди. Вросшие по грудь. У одного были открытые глаза, и они шевельнулись.

Хорн не закричал и не вскочил.

Он сидел на настиле, положив руки на колени, и Костя видел, как у него на предплечьях выступили жилы и как он их держит.

— Сколько вздутий, — сказал он.

— Одно я разглядел вблизи. По всей ноге их было штук шесть.

— На одной ноге шесть, — сказал Хорн. — А ног у него десять.

Он посидел.

— Значит, они живые, — сказал он.

— Хорн, — сказала Веха.

— Они живые, Веха.

— Хорн, нас двое. У меня рука в порядке, а у тебя три ребра переломаны, и у нас нет меча.

Хорн повернулся к ней.

— Я не сказал, что мы за ними пойдем. Я сказал, что они живые. Это разное.

Костя сидел и слушал, и у него в голове складывалось третье.

Приросший в пещере, вросший в камень, который держал собой стены и просил, чтоб его убили. Мамка в дереве, вросшая бледными тяжами, которая сказала: пока я тут врастаю, тварей внутрь не пускают. Пим, который восемь лет сидит у ворот, потому что у него отняли руки.

И шестьдесят человек, вросших в ноги того, что ходит по верхам джунглей.

— Хорн, — сказал Костя. — Я тебе кое-что скажу, и мне за это ничего не надо.

— Говори.

— Их там не мучают, — сказал Костя. — Они там для того, чтоб он ходил.

Хорн поднял голову.

— Что?

— Я не могу объяснить как следует, — сказал Костя. — Я это второй раз вижу, и третий, и четвертый. Я видел человека, вросшего в камень в пещере, и он мне сам сказал, что держит собой стены. Я видел женщину, вросшую в дерево, и она сказала то же. Тут в деревне сидит мужик, который восемь лет не может поднять топор, потому что заплатил руками за одиннадцать дней ходу.

Он посмотрел Хорну в лицо.

— Оно все на людях держится, — сказал Костя. — Все, что тут стоит. Каждая нора, каждое дерево, каждая тварь, которая слишком большая, чтоб стоять сама.

Хорн смотрел на него, и по его лицу Костя видел, что тот понял быстрее, чем хотел бы.

— То есть мои двое сейчас держат ему ногу, — сказал Хорн.

— Я думаю, да.

Хорн закрыл глаза.

— Тогда я его не убью, — сказал он. — Никогда. Потому что если я его убью, они умрут вместе с ним, а если не убью, они там будут висеть, пока не сгниют.

Он открыл глаза.

— Спасибо, восьмой, — сказал он. — Ты мне сейчас все испортил. Я тебе за это должен.

Они сидели вчетвером на настиле уже в темноте, когда пришел Слепень.

Он никогда никуда не ходил, он всегда сидел в своем доме квестов, и потому Костя встал, когда увидел его на настиле.

— Сиди, — сказал Слепень. — Я на минуту. У меня к тебе дело, и я к тебе пришел первым, потому что я так решил, и потом ты поймешь, почему это важно.

— Говори.

— Пришло задание на рейд, — сказал Слепень. — Час назад. Само повесилось на доску, как они это делают. И оно большое и сложное.

Костя подобрался.

— Сколько?

— Двести искр, — сказал Слепень. — Плюс что упадет с тварей. Плюс с того, кто там сидит в конце, дают сундук каждому, кто в этом участвовал. Не один общий. Каждому.

Костя сидел и не мог сразу выговорить.

Двести искр. Плюс дроп. Плюс сундук на каждого.

— Что надо сделать? — спросил он.