— Взял.

— И ты не знаешь, где искать, потому что его никто не видел.

— Не знаю.

— Ищи в сухой пади, — сказала Мамка.

Костя поднял голову.

— Мы там были. Мы там вешателей брали.

— Вот и он там же, — сказала Мамка. — Вешатели вешают падаль в ветках и жрут ее сверху. Что вниз падает, они не подбирают. Кости, копыта, черепа, все туда сыплется годами. Земля под ними на два локтя из костей.

Костя вспомнил, как они шли по этой земле, и как она хрустела.

— Он там снизу, — сказала Мамка. — Он под ней ходит и подбирает. Он костями живет, ему мясо не надо.

— Как его вызвать?

— Стук, — сказала Мамка. — Он глухой и слепой, у него под землей ни то, ни другое не работает. Он слышит стук. Постучите чем-то тяжелым по костяной земле, раз десять, с промежутком, и стойте.

— И стоять?

— И стоять, — сказала она. — Он придет снизу, милый. Он не спереди приходит. Так что тот, кто стучит, должен потом сойти с места, а не то ему костей не оставят.

Костя уже собирался вставать, когда она сказала:

— Слушай, а мальчишка твой.

— Дэн?

— Который тощий, с ножиками. — Мамка смотрела куда-то через щель, наружу, где на натоптанной земле сидел отряд. — Ему шестнадцать?

— Шестнадцать.

— Оставь его мне.

Костя замер.

— Что?

— Оставь его мне, — сказала Мамка. — Он ребенок, милый. По вашим меркам мужик, а по моим ребенок, и я это вижу. У меня тут был один такой, семнадцати лет, я его тоже уговаривала и не уговорила, и он ушел наверх, и мне про него потом рассказали.

— Он с нами.

— Он с вами, пока вы живы, — сказала Мамка. — А у него в нем растет то, о чем он никому не говорит, и это плохо кончится.

Костя очень медленно повернул к ней голову.

— Что в нем растет?

Мамка помолчала.

— Я не могу это назвать, — сказала она. — Я такое видела дважды. Первый раз у мужика, который тут пил три дня и потом ушел вниз через врата. Второй раз у мальчишки, который у меня жил и не остался.

— Что вы видели?

— Как будто в человеке кто-то поселился и считает, — сказала Мамка. — Я это не глазами вижу, милый. Я это чую, как чуют, что в доме кто-то есть, когда никого нет. Вот у твоего пацана оно есть, и оно появилось недавно. Дня три, я думаю.

Костя сидел и слушал, как у него в ушах бьет кровь.

— А у меня? — спросил он.

Мамка посмотрела на него долго.

— А у тебя было, — сказала она. — И перестало.

Он вышел из дупла на свет и постоял, привыкая.

Отряд сидел на натоптанной земле среди игрушек. Бьорн правил тесак. Нора чистила лук. Курт устроил больную ногу и делал вид, что дремлет, и не дремал. Дэн сидел на корточках и катал деревянную лошадку на колесиках, туда и обратно, туда и обратно, и лицо у него было такое, будто он забыл, сколько ему лет.

Митя стоял в стороне и смотрел на Костю.

Костя подошел к нему и присел.

— Слушай меня, — сказал он. — Я тебя сегодня не заберу.

Мальчик кивнул. Он, кажется, знал это заранее.

— Я к тебе вернусь, — сказал Костя. — Я не обещаю, что скоро. Я обещаю, что вернусь и что я тебя помню по имени. Тебя Митя, тебе девять, у тебя была красная шапка и тетя Вера в серой куртке.

— Была, — сказал Митя.

— Есть, — сказал Костя. — Она на втором этаже. Она там осталась, и она оттуда не выйдет, но она есть, и Мамка обещала, что если она поднимется, ей передадут, что ты тут.

Митя подумал.

— А если не поднимется?

Костя не стал врать.

— Тогда не поднимется, — сказал он.

Мальчик кивнул еще раз и вдруг сунул ему что-то в руку, быстро, как суют, когда стесняются.

Костя разжал ладонь. На ней лежал вырезанный из коры человечек. Кривой, с четырьмя черточками вместо рук и ног и с царапиной вместо лица.

— Это я вырезал, — сказал Митя. — Это вы. Он с мечом, я меч тоже сделал, только он отломился.

Дэн заговорил, когда они прошли по гати с полкилометра и деревня Мамки скрылась за пологом.

Он отстал вместе с Костей на десяток шагов от остальных и сказал в землю:

— Она мне сказала остаться.

— Знаю.

— И она сказала одну вещь. — Дэн облизнул губы. — Она сказала, ты знаешь, что у тебя внутри, милый, и когда захочешь про это поговорить, приходи, я одна тут не боюсь такого.

Костя шел и молчал, потому что понял: сейчас надо молчать.

Дэн прошел шагов двадцать.

— Костя, у меня есть цифра, — сказал он.

Костя остановился, потом вспомнил, что в мокром стоять нельзя, и пошел дальше.

— Давно?

— Четвертый день. — Дэн говорил быстро. — Она появилась ночью в деревне, когда мы первый раз под крышей спали. Я проснулся, а она висит. В углу, сбоку, мелкая такая, серая. Я думал, мне снится, я моргал, а она не уходит.

— Что там написано?

Дэн сглотнул.

— Готовность, — сказал он. — Написано «Готовность» и цифра.

Костя шел по теплой воде и чувствовал, как у него стынет внутри.

— Сколько?

— Сначала было семь, — сказал Дэн. — Потом восемь. Сегодня утром одиннадцать.

Одиннадцать.

Костя вспомнил себя на первом этаже, где у него было четыре, потом пять, потом семь. И как оно ползло по проценту в день, а иногда прыгало на четыре сразу.

— Почему не сказал?

— А что я скажу? — Дэн наконец поднял голову, и Костя увидел, что у пацана мокрые глаза и злое лицо. — Что я скажу, Костя? Что во мне завелось то, что было у того, в камне? Он двадцать лет там лежит и просит, чтоб его убили! Он сказал, что у него было сто и за ним пришли!

— Дэн.

— Я думал, оно само уйдет! — Дэн шел и говорил, и вода плескала под ним. — Я три дня думал, что оно само уйдет, если я не буду смотреть. А оно растет. Оно растет, когда я хорошо себя чувствую, я проверил! Когда мне страшно, оно стоит, а когда мне хорошо, оно ползет!

Он остановился, спохватился и пошел дальше.

— Ты мне сказал, что у тебя такая есть, — сказал он тише. — Тогда, у пещеры. Я спросил, почему у меня нет, а ты сказал, что не знаешь.

— Сказал.

— А у тебя сейчас сколько?

Костя шел и думал, что можно соврать. И понял, что если он сейчас соврет пацану, то потом уже никогда не сможет распутать.

— Ноль, — сказал он.

Дэн остановился совсем.

— Как ноль?

— Было тридцать девять. — Костя взял его за плечо и повел, потому что стоять было нельзя. — Тридцать девять, а в тот день, когда мы вышли из мертвого леса на этот этаж, стало ноль. Обнулилось за один переход.

— И у меня появилось, — сказал Дэн.

Он сказал это медленно, и Костя увидел, как пацан складывает то же самое, что складывал он сам всю прошлую неделю, только вслух.

— Костя. У тебя пропало, а у меня появилось.

— Да.

— Значит, оно перешло.

Костя не ответил, потому что отвечать было нечего.

Курт с Норой шли впереди и не оборачивались, но по спинам было видно, что оба слушают.

Бьорн шел последним и слушал открыто.

Когда Костя с Дэном их догнали, Бьорн сказал:

— Пацану надо сказать всем.

— Бьорн.

— Всем, — повторил Бьорн. — Пять человек в мокром, у одного в голове завелось непонятное. Тут нельзя, чтоб знали двое.

Курт остановился и повернулся, опираясь на палку.

Он ничего не сказал сразу. Он посмотрел на Костю, потом на Дэна, и Костя видел, как у него в лице проходит то же, что проходило в деревне у сундука, когда белый свет стоял столбом.

— Значит, я не сумасшедший, — сказал Курт.

— Ты про что?

— Я тебя дважды спросил, есть ли у тебя что-то, чего нет у нас. — Курт говорил тихо. — Ты дважды сказал, что нету. Я знал, что ты врешь, и не знал, зачем. Я думал, ты прячешь способность.

— Курт.

— Дай мне договорить, — сказал Курт. — Я не в обиде. Я бы тоже не сказал. Я хочу другое сказать.

Он поправил мантию.

— С той минуты, как мы вышли на этот этаж, — сказал он, — с тебя все посыпалось. Сундук не тот, какие бывают. Набор чина на восьмом уровне. Лишний опыт, которого не должно быть. Строчка в лавке, которую ты мне не показал, но у тебя было такое лицо, что я запомнил.