Костя посмотрел в чашку.

— Их едят?

— Их едят, если долго варить, — сказал Гуга. — Первые полгода я тоже морду кривил. Потом привык. Тут все привыкают, милый, тут выбор такой: жри вешателя или не жри ничего.

Костя попробовал.

Оно было горячее, соленое и отдавало тиной, и это было лучшее, что он ел с той стороны. Он выпил чашку в четыре глотка и не заметил.

— Еще?

— Еще.

Гуга налил и стоял, глядя, как он пьет.

— Ты почему не садишься? — спросил Костя.

— Не сажусь, — сказал Гуга.

— Почему?

— А сяду, встать надо будет. — Гуга пожал плечами, и это было как обвал. — Я тут шестой год. Я так решил: пока стою, значит хожу. Сяду, начну сидеть.

Он сказал это без всякой философии и снова принялся мешать.

Костя стоял с чашкой и думал про Пима с руками старика, и про Хмару, у которой лицо на тридцать пять, а кисти на семьдесят. И про этого, который шестой год не садится, потому что боится начать.

Курт нашел его через полчаса.

Он шел по настилу, опираясь на палку, и правую ногу волочил, ставя ее плоско, как деревянную. Но шел сам, и это было больше, чем Костя рассчитывал.

— Ходишь.

— Ковыляю, — сказал Курт. — Хмара говорит, месяц так, потом видно будет. Сядь, у меня к тебе разговор.

Они сели на настил у стены. Курт устраивал ногу долго, обеими руками, и было видно, что ему это унизительно.

— Ты помнишь, что я в страховой работал, — сказал он.

— Помню.

— Я одиннадцать лет считал. У меня это не профессия, у меня это болезнь. Я не могу видеть цифры и не складывать их. — Курт достал из-за пазухи что-то и развернул. Это был обрывок мешковины, и на нем углем были написаны столбцы. — Вот. Я тут веду.

Костя посмотрел. Он различил цифры и имена, и еще какие-то пометки, и ничего не понял.

— Что это?

— Это опыт, — сказал Курт. — Весь, что нам давали с четвертой главы. То есть с того дня, как мы отряд собрали. Я запоминаю все строки и вечером записываю.

— Зачем?

— Затем, что в цифрах видно правила. — Курт повел пальцем по столбцу. — Я вывел формулу. Она простая. Опыт делится на всех, кто бился, и зависит от разницы уровней. Твой уровень выше твари, получаешь крохи. Вровень, получаешь средне. Ниже, получаешь щедро. Плюс небольшая надбавка тому, кто добил. Все.

— И?

— И она работает. — Курт помолчал. — На всех, кроме тебя.

Костя ничего не сказал.

— Вот смотри. — Курт постучал пальцем по строке. — Ползун, восьмой уровень. Ты был седьмой, Нора седьмая. Один уровень, один бой, одна тварь. По формуле вам должно упасть одинаково, с поправкой на добивание, а добивание дает процентов десять сверху, я это на десятке случаев проверил.

— Дальше.

— Тебе упало семьдесят пять процентов. Ей пятьдесят пять. — Курт поднял на него глаза. — Разница двадцать. Добивание объясняет десять. Остальные десять не объясняет ничто.

Костя смотрел на мешковину и молчал.

— И это не один раз, — сказал Курт. — Это все время. Немного, процентов по пять, по восемь, по десять. Всегда в твою сторону. Всегда чуть больше, чем положено. Я сначала думал, что я ошибаюсь в подсчетах, и три вечера пересчитывал. Я не ошибаюсь, Костя.

Стало тихо. Гуга у котла стукнул чем-то железным.

— И что это значит? — спросил Костя.

— Это значит, что тебе докидывают, — сказал Курт.

Он свернул мешковину и убрал за пазуху.

— И вот что мне не нравится больше всего, — продолжил он. — Я одиннадцать лет работал в конторе, которая платила людям деньги. И я тебе так скажу: контора никому не платит лишнего просто потому, что ты хороший. Если тебе доплачивают, значит, ты им зачем-то нужен.

— Может, у меня класс такой.

— Класс не дает надбавку к опыту. Я проверял на Бьорне, у него класс редкий, а формула на нем сходится идеально. — Курт смотрел ему в лицо. — Костя. У тебя есть что-нибудь, чего у нас нет? Строка какая-нибудь. Способность. Что угодно.

Костя открыл рот и понял, что не сможет это объяснить.

Как это сказать. У меня в углу глаза шесть дней висела серая цифра, которую больше никто не видит, и она росла, когда я верил, что справлюсь, а потом обнулилась в ноль без всякой причины, и человек, вросший в камень, сказал мне, что у него была такая же и что за ним пришли, когда набралось сто.

Он попробовал сложить это в слова и понял, как это будет звучать. Как бред. Как то, что говорят люди перед тем, как их перестают слушать.

А еще он подумал, что если скажет, то Курт начнет считать и эту цифру тоже. И записывать. И вести. И тогда у Кости не останется ни одного места, куда никто не заглядывает.

— Нет, — сказал он. — Ничего нет.

Курт смотрел на него секунды три.

— Ага, — сказал он и стал подниматься, тяжело, помогая себе палкой. — Ну ладно.

По тому, как он это сказал, было понятно, что он не поверил ни одному слову.

Дом квестов стоял в конце настила и был единственным строением в деревне с вывеской.

Вывеска была деревянная, и на ней вырезали ножом одно слово: РАБОТА. Внутри было полутемно и пахло бумагой, чего Костя в Башне не встречал.

За столом сидел мужик лет тридцати с небольшим, худой, с длинными волосами, собранными в хвост. Правой руки у него не было от локтя. Он писал левой, медленно, высунув язык от старания, и почерк у него был крупный и детский.

— Новенькие, — сказал он, не поднимая головы. — Заказ смотреть или заказ вешать?

— Смотреть.

— Доска слева. Читайте, потом ко мне. Меня Слепень зовут.

Доска была во всю стену, и на ней висело листов сорок, приколотых чем попало: щепками, костяными шипами, гвоздями. Часть листов была из бумаги, часть из выделанной шкуры, часть из чего-то, что Костя определять не стал.

И листы были двух видов.

Первые светились по краю. Ровные, одинаковые, набранные тем самым казенным почерком, каким писала Система.

(Задание. Уничтожить Вешателей: 10. Награда: 60 искр.) (Задание. Собрать спор гнилой ветви: 30. Награда: 45 искр.) (Задание. Уничтожить Костоглота: 1. Награда: 120 искр либо предмет на выбор из трех.) (Задание. Дойти до Красной воды и вернуться. Награда: 200 искр.)

Костя задержался на последнем. Задание, где надо было просто куда-то дойти и вернуться, стоило дороже, чем убить Ползуна. Он это отметил.

А вторые листы не светились. Они были написаны от руки, разными руками, и висели вперемешку с первыми.

«Ищу нож, потерян у восточной тропы, рукоять с зеленой обмоткой. Отдам 5 искр, он мне не за деньги нужен».

«Кто пойдет к третьему гнезду, возьмите с собой, я заплачу за проход. Один не дойду».

«Продам место в очереди к Хмаре. 3 искры».

«Ищу Барму, вошел с волной три назад, высокий, хромает на левую. Если жив, скажите ему, что я здесь и что я его не винила».

Костя читал их одну за другой и чувствовал, как в нем что-то оседает. Первые листы были заданиями. Вторые были письмами, которым некуда идти.

— Эти кто вешает? — спросил он, не поворачиваясь.

— Люди, — сказал Слепень. — Свои деньги платят, из кармана. Я беру одну искру за то, что повешу, и это единственное, на что я живу.

— И работают такие?

— Раз в месяц работают, — сказал Слепень. — Раз в месяц кто-нибудь кого-нибудь находит, и тогда я не беру ничего.

Костя дошел до нижнего края доски, где висели самые старые листы, обтрепанные, с загнувшимися углами.

И там он увидел этот.

Лист был маленький, вырванный откуда-то, и написано было большими печатными буквами, косо, с наклоном вниз, как пишут дети, которые еще не научились держать строку.

«ИЩУ ТЕТЮ. ЕЕ ЗОВУТ ВЕРА. ОНА МЕНЯ ИСКАЛА НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ. ЕЙ СОРОК ЛЕТ, ТЕМНЫЕ ВОЛОСЫ, СЕРАЯ КУРТКА. ОНА ГОВОРИЛА МНЕ НЕ ОТПУСКАТЬ РУКУ. Я ОТПУСТИЛ. ЕСЛИ ВЫ ЕЕ ВИДЕЛИ, СКАЖИТЕ ЕЙ, ЧТО Я ТУТ. НАГРАДА 6 ИСКР, ЭТО ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ.

МИТЯ, 9 ЛЕТ»

Костя стоял и читал это четыре раза.

Он вспомнил тихую зону в первый день, куда они вывалились из стартового зала, и женщину, которая ходила от ниши к нише и спрашивала всех подряд про мальчика в красной шапке. И как она спрашивала это же на второй день. И на третий.