– Чего ты лезешь?!

– Графчонок столичный. Собирай манатки и дуй в свой Петроград!

Я посмотрел на Александра, который неожиданно принял удар на себя, и сейчас стоял, явно не ожидая такой реакции:

– А ну, успокоились! – громче произнес он, но ответом ему был только смех:

– А если нет? Что ты, граф, нам сделаешь? Мы тебе не холопы городские…

Голоса стали злее.

– Некромант – святой человек! Женщина его и демон вопросов не вызывают, поручик водой командует… А ты кто?! – заорал бородатый мужик с дедом прямо Саше в лицо. – Ты просто хрен с горы!

– Ни силы, ни толку! – поддержала толпа.

– Балласт один!

– Чемодан без ручки!

– Соглядатай от императора небось, больше-то ни на что негоден…

Саша побледнел.

– Что ты нам сделаешь? Ничего! – продолжали орать люди, – так и чего лезешь?

– Иди отсюдова, пока соплей не перешибли!

Я шагнул вперед, но было поздно, толпа уже нашла жертву. Кто-то кинул в Сашу снежком, попав тому в плечо. Толпа одобрительно загудела и принялась кидать снежками в Альского, стараясь при этом не зацепить меня.

И тогда сзади раздался спокойный, очень ровный голос Петра:

– Так. Хватит.

Толпа на секунду замерла. Петр вышел на крыльцо, медленно, не торопясь, словно не сомневался, что его и так услышат.

– Сейчас вы все, – сказал он, – разворачиваетесь и уходите. По-хорошему.

– А если нет? – буркнул кто-то из первых рядов.

Поручик посмотрел на него. Просто посмотрел и добавил:

– Без “если нет”, – сказал он все тем же тоном. – Сейчас вы уходите. Утром мы идем к Кате и вы своими глазами убедитесь, что она живая, что никто никого не воскрешал, и на этом сказке конец.

Он сделал паузу.

– Или… – продолжил Петр, – я начну вас разгонять.

Из толпы вывалился особенно рьяный мужик и полез к крыльцу.

– Да ты кто такой, чтобы…

Он не договорил.

Прямо перед ним из снега выросла ледяная стена – прозрачная, гладкая, с хрустальным звоном вставшая между крыльцом и людьми. Мужик врезался в нее лбом и отшатнулся, выругавшись. Петр даже не повысил голоса:

– А если понадобится, – добавил он, – я вокруг этого дома забор поставлю. Изо льда. Высокий. Красивый. Хотите с узорами.

Толпа затихла.

– Все, – сказал Петр. – Расходитесь. Концерт окончен!

Постепенно, нехотя, оглядываясь, люди начали пятиться. Кто-то бурчал, кто-то крестился, кто-то плевал в снег, но постепенно двор перед нашим крыльцом опустел. Последние ушли, не оглядываясь. Мы зашли в дом и закрыли дверь – стало тихо. Даже слишком тихо.

Саша стоял, уставившись в стену и стиснув кулаки так, что у него побелели костяшки. И я вдруг понял, что это только начало веселого вечера.

В гостиной было непривычно тихо. Тишину не слышали, а чувствовали все, поэтому никто из нас не произнес ни слова. Мы просто стояли и переваривали произошедшее, не до конца понимая, что с этим вообще делать. Только дрова сухо и неровно потрескивали в печи, словно переговаривались между собой, да где-то в углу шуршала Фрыса, устраиваясь поудобнее на своем месте, и этот звук в полной тишине прозвучал неожиданно громко, почти неприлично.

Но именно он, кажется, и вывел Альского из оцепенения.

Саша перестал сверлить взглядом стену, медленно разжал кулаки и подошел к столу. Олег, как ни в чем не бывало, уже расставил чашки под чай, корзинку с баранками, вазочку с конфетами и пузатый чайник с заваркой – все аккуратненько, по-домашнему, будто вечер обещал быть самым обычным.

Александр молча взял одну из кружек. Несколько секунд крутил ее в руках, разглядывая цветочный узор, словно видел его впервые, а потом – не произнося ни слова, не выражая ни единой эмоции – замахнулся и со всей силы швырнул кружку в стену. Та жалобно и коротко звякнула и осколки рассыпались по полу.

Лиза вскрикнула, Фрыса встревоженно фыркнула вскакивая со своего местечка, на котором только-только устроилась, Олег вздрогнул так, будто кружка угодила ему в лоб, а Саша… Саша просто отодвинул стул, сел за стол, сложил руки и уперся в них подбородком. Его лицо ничего не выражало и было бледным, ровным и пустым. Ни злости. Ни боли. Ничего.

Я молча следил за происходящим, а потом вздохнул и взъерошил себе рукой волосы…

– В тундре Кайе говорила мне… – начал я, сам удивившись, что вообще заговорил, – что огонь можжевельника помогает тем, кто услышал мертвых…

Саша поднял на меня взгляд. Лиза тоже посмотрела очень внимательно, не перебивая.

– Мол, если в тебя слишком много чужих голосов влезло, – продолжил я, – их надо как-то… выгнать. Или хотя бы заглушить…

– Огонь можжевельника? – тихо спросил Саша.

– Ну да. Самогон по нашему… Так к чему это я, – я посмотрел на стол, на чашки, на чайник и вдруг понял, что от одной мысли о чае меня просто тошнит. – Чаю я не хочу. Мне надо чего покрепче.

Слова прозвучали грубовато, но никто не возразил.

– Самогона у нас, конечно, нет, – добавил я, подходя к шкафу и открывая его. – Но где-то был виски. И он сойдет, чтобы выкинуть из головы тот бред, который туда сегодня напихали. День был очень тяжелый…

Я достал пузатую бутылку с вискарем и поставил ее на стол. Лиза без лишних слов встала, взяла из шкафа два стакана и поставила их рядом с бутылкой:

– Я с тобой, – сказала она. Хорошо все-таки, что нежить не пьянеет – нет необходимости пить в одиночку, как алкоголик… Хотя, в последнее время Лиза сильно изменилась, кто знает, может быть сейчас на нее и виски подействует?

Из этих размышлений меня выдернул Саша, до этого молчавший, но вдруг коротко вклинившийся в наш разговор с фразой “И мне!”.

– Чего? – я даже не сразу понял, что он имеет ввиду.

– Того! Я тоже буду.

Я поднял на него глаза. Альский, до этого вообще никак и никогда не проявлявший интереса к алкоголю мрачно посмотрел на виски, потом встал, потянулся к краю стола, взял одну из чайных чашек и пристроил ее рядом с двумя стаканами, уже стоящими рядом.

Олег, до этого незаметно стоявший в углу комнаты, дернулся, словно его ударили током.

– Господин, не стоит… – начал он поспешно. – После такого дня, да еще…

Саша резко поднял ладонь и повернулся к нему:

– Не сейчас, – сказал он сухо. – Я очень ценю твою заботу, но… просто не сейчас.

Олег замолчал, поджав губы. По его лицу было видно, что ему категорически не нравится происходящее, но он решил не спорить с начальством. Сделал шаг назад, будто отступая, но из комнаты не вышел. Мне даже стало интересно – неужто обычно холодный и сдержанный Альский полностью теряет самообладание под алкоголем и даже пара глотков способна расшатать его ледяное спокойствие? Даже любопытно посмотреть!

Петр тем временем взял свою кружку и наполнил ее горячим чаем, откусил кусок от баранки и покачал головой, глядя на нас:

– Не, я пас, – сказал он спокойно. – Посмотрю, чтобы никто к нам больше не приходил… поговорить. А если придут – отправлю восвояси. Так что, развлекайтесь.

Поручик зацепил пригоршню конфет и направился в свою комнату, но у двери обернулся и добавил: – Только не доводите до глупостей.

Дверь тихо закрылась. Бутылка, два стакана и кружка в окружении баранок и конфет выглядели странно, но нам было не привыкать – я взял вискарь и провернул пробку. Запах алкоголя резко ударил в нос и повис в воздухе – густой, терпкий, совсем не подходящий к баранкам и конфеткам. Я молча начал разливать алкоголь: сначала себе, потом – немного Лизе. Посмотрел на Сашу, на его чайную кружку, стоящую между стаканами, и плеснул туда тоже. Кружка выглядела нелепо, впрочем, как и вся эта ситуация. Мы чокнулись молча, даже взглядами не встретились.

Я сделал глоток – привычный вкус приятно обжег горло, зато голова будто немного прояснилась. Лиза выпила спокойно – мне вообще казалось, что ей пофигу что пить: налью виски – будет пить вискарь, налью воду – воду, эффект будет тот же! А вот Саша… сделав глоток он зажмурился, дернул щекой и с трудом сглотнул, словно проглатывал не алкоголь, а что-то куда более мерзкое.