Император недовольно кивнул. Он понимал. Да что уж греха таить – он сам заключил этот договор и многократно пользовался преференциями, которые принесло ему это соглашение. Да, царь рассчитывал на то, что единственной платой этим научным мужам, изучающим демонов и прорывы станет выделение просторного здания в Петрограде, но, видимо, пришло время платить по счетам и сейчас наступила очередь Империи выдать Институту преференции. Мог ли царь отказать? Конечно! Но тогда, скорее всего, и Институт в следующий раз откажет ему, когда Алексей III захочет укрепить свой авторитет лично победив в схватке с демоном, который уже был пойман и ограничен Институтом… да и когда Патриарха нужно будет отвлечь, рассчитывать на помощь этих ученых не придется.

Штольц в ответ только мягко улыбнулся: видимо, ответить Алексею III “не ваше дело” он все же не мог себе позволить, а говорить правду не хотел… Император помолчал несколько минут, раздумывая, а потом также медленно кивнул:

Мы остались в племени еще на несколько дней – я хотел закрепить свой навык и убедиться в том, что я хоть чему-то научился и теперь действительно могу говорить с духами. Получалось не всегда, но явно лучше, чем до этого!

Время здесь в тундре текло как-то иначе, в своем ритме. Каждое утро начиналось с запаха дыма и рыбы, с потрескивания костров и звона оленьих упряжей. Никто не спешил. Даже снег, казалось, падал медленнее. Я помогал саамам по мелочам: таскал дрова и воду, наблюдал, как дети слушают стариков, сидя у огня, – но чаще просто сидел и смотрел, как живет народ, находящийся в согласии с тем, чего так боится Империя.

Мои спутники жили в племени на правах гостей, но не смогли долго сидеть без дела. Петр начал налаживать социальные связи еще до того, как я освоился в своих “разговорах с теми, кто ушел за грань”: высокий, статный, не похожий на местных мужчин поручик очень приглянулся местным девушкам и женщинам, которые с первого дня, хоть и с опаской, но крутились рядом. То принесут чая, то чем-то вкусным угостят… Чагодаев не смог оставаться в стороне и уже скоро стал благодарить племя, показывая всем желающим “фокусы” с водой: заставлял лед всплывать над ведром, крутил снежинки в ладони, делал так, что пар из котла принимал форму оленя… Дети визжали от восторга, женщины кокетливо ойкали, а старики хмыкали, переглядываясь: этот чужак явно умеет ладить со стихиями. В племени одаренных не было вовсе – никто здесь не управлял ни огнем, ни воздухом, а потому, авторитет Чагодаева у местного населения быстро рос. Когда же Петр помог саамам укрепить загон для оленей – заморозил столбы так, что те просто срослись со снегом, будто вырастая из него и сделал одну из стен глухой, собрав ее прямо изо льда – его очки репутации скакнули в небеса: люди прониклись к нему огромным уважением и даже дали прозвище “ледяной кузнец”.

На Фрысу никто не обращал внимание. Для саамов демоны – это не чужаки, а соседи. Маленькая тварь с короткими лапками и хищной мордочкой бегала за детьми, участвовала в их играх, гонялась за собаками и даже помогала охотникам искать пропавших оленят – фактически, вгрызалась в снег и находила следы! Старики рассказали мне, что у одного из шаманов была в их племени “собака из-за грани” и никогда никому она не причинила вреда. Впрочем, демон демону рознь, сказала Аавве и у каждого из них своя задача: если Фрыса пришла в мир для того, чтобы защищать Лизу, то другие порождения тьмы могут быть посланы Великой Мглой для того, чтобы напомнить людям о чем-то. Я рассказал старой шаманке тот случай, когда мы с Петром вдвоем угомонили несколько выблядей и демона, что хотел нас сожрать и спросил, как же поступать в этой ситуации? Очевидно же, что просто дать существам из прорывов то что они хотят – позволить сожрать людей или нанести вред детям – мы позволить не можем. Аавве кивнула и задумалась:

– Жизнь течет своим чередом, – сказала она. – Даже если сейчас ты станешь биться с теми, кого тьма отправляет в этот мир, ты не перестанешь быть ее слушателем, а она не перестанет говорить с тобой. Маятник на часах не может начать качаться в другую сторону сразу – сначала ему нужно замедлиться и остановиться… Делай то, что должен и слушай тех, кто будет говорить с тобой.

Больше всех, на мой взгляд, жизнь в саамском поселении понравилась Лизавете: она стала еще живее, легче, жизнерадостнее… Играла с детьми, бегала с Фрысой, носилась по насту так, будто сама стала частью ветра. И пусть здесь никто не называл ее “княжной”, этот титул ей был и не нужен. А вот Саша все больше замыкался: он помогал местным мужчинам чинить упряжи, следил за огнем в кострах, чинил ножи, но глаза его словно темнели с каждым днем. Он стал молчалив, все время был погружен в свои мысли и больше молчал, чем общался с нами.

Иногда я чувствовал чье-то присутствие. Не угрожающее, скорее внимательное. Древняя сила словно пробовала меня на вкус и привыкала ко мне. А я – к ней.

У костра вечером саамы заводили йоик – в их пение вклинивался гул самой земли, какие-то голоса из-за грани… Один раз даже Фрыса присоединилась – испустила вой, словно северная хаски, чем очень удивила даже бывалых певцов, сбив их с ритма и вынуждая смеяться… Ритм йоика (за исключением того самого раза, когда микро-демон пел соло) отдавался в каждой клеточке моего тела, будто проникал в меня. Иногда я не даже не мог понять, где кончается песня, а где начинается собственное дыхание. Я стал слышать. По-настоящему.

Через день я решился пойти к разлому – помнил то ощущение тонкой-тонкой границы и хотел испытать его еще раз. Аавве не возражала, а я захотел взять с собой Лизу и Фрысу. Старая шаманка долго молчала, щурясь на меня своими ледяными глазами. Потом медленно кивнула.

– Пусть идут. Великая Мгла и так знает, что рядом с тобой те, кто уже касался ее дыхания.

Мы вышли за стойбище еще до рассвета. Воздух был холодным, как стекло, и пах инеем. Лиза шла рядом, молчаливая, задумчивая, на руках у нее устроилась Фрыса, тихо фыркая в морозном воздухе. Петр с Сашей провожали нас до последнего костра, но дальше не пошли:

– Смотри, чтоб обратно вернулись, – буркнул Петр, явно нервничая.

– Если не вернусь – заморозь мне ледяное надгробие здесь, напиши на нем что-то в духе “Здесь лежит тот, кто не смог”, – усмехнулся я.

– Шутник, – ответил Чагодаев и похлопал меня по плечу.

Дальше мы пошли втроем. Снег был плотный, как старый лед, а ветер пел гулко и протяжно, будто убаюкивая или заводя свой собственный йоик. Каменные “ворота” теперь казались еще выше, а в расщелине между ними стояла тишина, такая, которая не просто глушит звуки, а вытягивает их.

Я закрыл глаза, касаясь ладонью холодного камня. Под пальцами чувствовалось какое-то движение, словно тек ток по проводам. Лиза подошла ближе, я взял ее руку, приложил к камню рядом со своей, замер на секунду, а потом посмотрел в ее засветившиеся фиолетовым глаза:

– Слышишь?

Княжна молча кивнула.

В мой голове раздался уже знакомый мне гул, через который пробивался едва различимый “бум-бадабум-бум” и чьи-то голоса, будто тысячи людей говорили одновременно, но очень медленно, на непонятном языке. Лиза стояла рядом, Фрыса крутилась у ног девушки, нервно пофыркивая и прижимая ушки:

– Она слышит, – шепнула Лиза.

– Не только она, – ответил я, и сам удивился, как глухо прозвучал мой голос.

Я закрыл глаза и стал просто слушать, просто позволял звукам проходить сквозь себя и в какой-то момент понял, что вижу – не глазами, а каким-то внутренним зрением – сеть нитей, уходящих в глубину. Они тянулись куда-то под землю, глубоко, там где когда-то очень давно произошел прорыв. Каждая из них дрожала, как струна. И я чувствовал: стоит лишь коснуться – и она ответит. Я сделал это. Осторожно, как музыкант, проверяющий первую ноту. Из разлома донеслось эхо: глубокое, ровное.

“Я слышу тебя” – прозвучало у меня в голове.