Саша же, оказавшись в палате, поняла, как сильно она устала. Откинувшись на подушку, она еще раз посмотрела на разместившегося здесь же и четко решившего ни на минуту не оставлять хозяйку – а точнее уже хозяина – одного Олега, и тихо произнесла:

– Александра погибла вместе с отцом и матерью. А Сашка… Сашка остался жив.

В тот момент она окончательно перестала быть собой.

Когда Саша закончила свой рассказ, в комнате повисла тишина. Это была не та “уютная” тишина, в которой так приятно молча и спокойно что-то обдумывать, а та, в которой любое слово кажется лишним и неуместным.

Я смотрел в чашку с кофе. Черная поверхность была гладкой, почти зеркальной и из чашки на меня смотрело мое отражение – помятое, растрепанное, с красными глазами и каким-то задумчиво-растерянным выражением лица. Кофе давно остыл, но я почему-то продолжал держать кружку двумя руками, словно пытаясь согреть о нее ладони...

Саша сидела напротив. Прямая. Спокойная. Она выглядела так, словно мы только что не о ее жизни говорили, а она просто зачитала мне деловой отчет: такие-то задачи решены, такая-то прибыль получена… Я снова видел в ней всегда спокойного Александра, который умело руководил торговым бизнесом в Петрограде, без суеты, без нервов. Она взяла свою чашку, сделала глоток и поставила ее обратно на блюдце аккуратно и без единого звука. Лиза тоже молчала. Я же попытался подобрать хоть какие-то слова: в голове их крутилось очень много, но все казались глупыми, неуместными и неправильными. Нет, правда, что я мог сказать? “Мне так жаль, что твой дядя оказался таким мудаком”? Или “Ты не должна была жертвовать собой”! А может что-то вроде “Твои мать и отец гордились бы тобой”… Нихрена они не гордились бы – хотя, Александр Альский не только не развалил, но и усовершенствовал дело отца, как я понял, но вряд ли для любящих родителей это стало бы поводом для восхищения и достойным аргументом в пользу того, чтобы их дочь 8 лет жила в постоянном напряжении…

Я кашлянул и почти сразу пожалел об этом – звук получился слишком громким.

– Значит… – начал я и замолчал.

Саша подняла на меня взгляд. Спокойный, безэмоциональный и ожидающий.

– Значит, теперь ты все знаешь, – сказала она. – Но это должно остаться между нами.

Она не повышала голос. Не подчеркивала важность фразы. Просто констатировала факт и я медленно кивнул в ответ – спорить здесь было не с чем.

Несколько секунд мы снова сидели молча. Я поймал себя на том, что смотрю в окно, на двор, залитый утренним светом, и думаю о какой-то чепухе – кажется, о том, сколько сейчас градусов на улице ниже нуля и пойдет ли до вечера снег. Мысль была глупая, но за нее удобно было держаться, чтобы не думать о другом.

– У тебя же есть сила, – сказал я наконец. – Была… Или все еще есть?

– Есть, – в подтверждение своих слов девушка сделала легкий взмах рукой и темная жидкость из моей чашки поднялась в воздух, принимая форму идеального шара. – Я, конечно, не Петр, но кое-что могу…

– И ты… ты сама от нее отказалась…

Саша чуть наклонила голову, будто оценивая корректность выбранной мною формулировки.

– Да.

– И восемь лет… – я запнулся, но продолжил. – Восемь лет все вокруг думали, что ты… что он… просто ничего не может? Не обидно было?

Уголок ее губ дернулся.

– Ну, как видишь, в итоге я сама пришла к выводу, что ничего не могу. Это, кстати, очень удобная мысль – не для меня, а для других. Окружающих идея о том, что талантливый юниор потерял все свои способности после страшной трагедии полностью устроила. Люди, как выяснилось, очень любят трагедии…

Я медленно выдохнул.

– Но как? – спросил я. – В документах, на тестах… Они же проводили какие-то… гм… испытания, чтобы понять куда делся такой перспективный дар? Они собирали комиссии, а там тоже не дураки сидят.

– Деньги помогают, – сказала Саша спокойно. – И правильные врачи. А еще, как я теперь понимаю, дядюшка в целом не давил и не требовал от врачей невозможного потому что, уверен был, что его ритуал сработал и боялся, что это каким-то образом раскроют…

Я поднял на нее глаза.

– Он думал, что сила от Сашки ушла, а до него не дошла – зависла где-то по дороге, племянник же не умер, – продолжила она, грустно усмехнувшись. – Потому и не лез. Решил, что пустой племянник это удобно. Ну и, видимо, параллельно пытался понять, как ему этот ритуал завершить.

– Значит, все это время… – начал я и снова оборвал себя. Слова цеплялись друг за друга и все мои вопросы звучали по-идиотски. Я собирался мусолить все ту же тему по десятому кругу. – Подожди, а ваша свадьба?..

Я не договорил. Не смог сформулировать вопрос нормально, и это было заметно. Саша посмотрела на Лизу, потом снова на меня.

– Тебе интересно пара ли мы? – усмехнулась они, не дожидаясь моих неуклюжих пояснений продолжила. – Нет, мы никогда не были в отношениях, хотя мы очень друг друга любим. Мы друг другу ближе, чем муж и жена, чем сестры, чем друзья… Так часто бывает с людьми, которым больше не на кого опереться.

Лиза посмотрела на Сашу и мне показалось, что она даже что-то вспомнила или почувствовала – нежить накрыла ладонь Альской своей ладошкой и легонько сжала. Та улыбнулась и продолжила:

– Мы придумали эту свадьбу вместе потому что поняли, что это выгодно нам обеим. Лизе этот брак помог бы выйти из-под опеки, получить средства и жить спокойно. А от меня отстал бы наконец дядя с его идеей женить меня на Дарье Шереметьевой.

В голове что-то щелкнуло и я вспомнил свое видение: дом, женщина, называющая маленькую Лизу принцессой, а потом сиротский приют... Я медленно провел рукой по волосам.

– Ладно, – сказал я наконец. – Допустим, я это понял.

Саша внимательно посмотрела на меня.

– Допустим, – повторила она.

Я задержал взгляд на ее чашке.

– Тогда у меня только один вопрос.

Она молчала.

– Зачем ты продолжаешь эту историю сейчас? Ты ведь уже выросла…

Блондинка ответила не сразу – она снова взяла чашку, сделала маленький глоток и только потом подняла на меня глаза.

– Потому что правда в Империи – вещь опасная, – сказала она тихо. – И я не готова платить за нее всем, что у меня осталось.

– Всем, что осталось… – повторил я медленно. – Это чем, например?

– Именем. Фамилией. Домом. Делом отца. Репутацией рода, – перечислила она так, словно зачитывала пункты из какого-то документа.

– Ну не казнят же тебя за то, что ты выдавала себя за брата… Все таки у нас не Средневековье!

– Не казнят, – согласилась она. – Просто сделают так, что жить станет невозможно.

Она чуть подалась вперед, уперев ладони в край стола.

– Меня лишат титула. Признают самозванкой. Все сделки, все обязательства моей компании аннулируют. Имение уйдет под временное управление, а потом – кому сочтут нужным. Меня же… – она сделала короткую паузу. – Отправят под надзор, ну, или как тут любят говорить, под опеку, а это как ты понимаешь, почти одно и то же. Неужели ты думаешь, что в Империи не найдется людей, желающих поживиться имуществом моего отца?

Я скривился.

– Красиво звучит.

– Именно, – кивнула Саша. – И очень удобно для тех, кто будет этим распоряжаться.

Лиза до этого молчала, но тут почему-то решила подать голос:

– Мне все это не нравится… – сказала она.

Саша посмотрела на нее мягче, чем на меня и улыбнулась:

– Такое никому не нравится.

Я откинулся на спинку стула.

– Хорошо. Допустим. Но ты же понимаешь, что это… – я пытался подобрать выражение, – постоянная жизнь на пороховой бочке. Один прокол. Один лишний свидетель…

– Я знаю, – перебила она. – Поэтому я не пользуюсь силой.

– Вообще? – я нахмурился.

– Вообще, – подтвердила Саша. – Я все еще могу, я чувствую ее. Она никуда не делась. Но чем реже я к ней прикасаюсь, тем легче мне самой верить, что ее у меня нет.

Она снова подняла руку и на этот раз не стала играть – просто позволила капле воды, оставшейся на блюдце, дрогнуть и испариться, будто ее и не было.