…сотни разных шаманов – старых и молодых, одетых в оленьи шкуры и какие-то другие наряды, бьют в барабаны и танцуют там, прямо в северном сиянии, словно готовые говорить со мной из-за черты, готовые делиться знаниями;

…маленькая девочка где-то в доме у огня машет мне рукой, улыбаясь, словно передает привет своей матери, находящейся сейчас здесь рядом со мной.

Картинки закружились словно в карусели, все звуки слились в какой-то непонятный мне рев, и я закричал – не от боли, а скорее от какой-то переполненности что ли… В следующее мгновение все стихло. Северное сияние продолжало мерцать на небосклоне спокойно, как пламя костра после бури. И члены племени, и мои спутники стояли здесь, вокруг меня, слегка расступившись и давая мне пространство. Я попытался встать на ноги, но не смог и снова опустился на снег, тяжело дыша. Уши звенели, мир плыл.

Аавве подошла и присела рядом.

– Ты услышал, – сказала она. – Но не так, как мы. Ты можешь слышать ее четче, с тобой она не шепчет, а кричит, Виктор.

– Зачем… зачем кричит? – тупо повторил я. – Я ничего не понял. Что это было?

– Мы узнаем завтра, – ответила она спокойно. – Сегодня ты выслушал слишком много для себя. Теперь духи будут говорить с тобой во сне, – она прикоснулась к моему виску холодными пальцами и добавила: – Отдыхай. Утро расставит все по своим местам.

И тьма мягко сомкнулась надо мной, укрывая чем-то мягким и теплым...

Я проснулся от тишины. Такой густой, что казалось, будто она укутывает меня, как одеяло, под которым вдруг стало жарко. Голова звенела, в ушах гудело, а каждый вдох отзывался болью где-то в затылке. Попытался приподняться, но тело будто налили свинцом – даже пошевелиться не смог, не то что встать на ноги. Все вокруг казалось немного нереальным, линии плыли, а цвета казались более тусклыми, чем обычно.

Через пару минут мозг сумел наконец-таки сконцентрироваться. Я понял, что лежу не на стойбище, где меня вчера вырубило, а в чуме: над головой потолок, сплетенный из тонких жердей и потемневших от дыма шкур, где-то рядом потрескивает очаг, а из угла доносится шепот. Женские голоса, приглушенные, шепчущие что-то, но что именно я понять не мог. Свет, пробивающийся сквозь щель у входа, был холодным и серым – значит, снаружи день, сколько же я проспал? Кто-то приподнял полог чума и в помещение вошла Кайе. В руках она держала вырезанную из березы чашу, изнутри которой поднимался легкий пар. Воздух сразу наполнился запахом трав, можжевельника и чего-то горького, будто самой тундры, настоянной на ветре.

– Пей, – сказала она просто, протягивая чашу.

Я взял осторожно, понюхал.

– Что это?

– Это то, что помогает слышать дыхание земли, – ответила Кайе. – И помогает тем, кто его услышал…

– Спасибо, я уже наслушался, – буркнул я, но глотнул.

Жидкость оказалась горячей, обжигающей, терпкой, с привкусом мха, хвойных шишек, льда, можжевельника и каких-то ягод. На языке защекотало, в груди загорелось.

– Да это же… самогон! – выдохнул я, откашлявшись.

Кайе чуть улыбнулась, уголком губ.

– Это огонь можжевельника. Он очищает. Делает уши открытыми, если духи хотят говорить.

Я фыркнул, чувствуя, как в голове растекается тепло:

– А я-то думал, что это только моя фишка: бухать, чтобы не съехать с катушек, а оказывается, это древняя традиция… Я слышал голоса и до этого (я вспомнил Херобора), я видел призраков, но вчера… Что это было?

Кайе присела рядом, глядя на огонь.

– Земля выдохнула. Мы все слышали. Даже дети. Это значит – она говорила с нами всеми!

Я не сразу понял, что когда она говорит о земле имеет в виду тьму в принятом в Империи смысле.

– Мне снилось… что-то, – сказал я, пытаясь ухватить обрывки. – Точнее даже не снилось, я видел это в северном сиянии. Какие-то люди с бубнами, девочка у окна…

Полог вновь откинулся и вошла Аавве. Ветер занес за ней немного снега, но тот не растаял, просто исчез в воздухе.

– Ты видел тех, кто стоит на границе, – сказала она, подходя ближе. – Не каждому это дано.

Я посмотрел на ее лицо. В морщинах – тундра, в глазах – ледяное небо.

– Что это было, Аавве? Я слышал, как будто весь мир говорит сразу.

Она кивнула.

– Ты услышал дыхание Великой Мглы. Мы называем ее Матерью, что хранит равновесие. Ты пришел искать тьму, а она давно искала ухо, которое сможет ее понять.

Я молчал, переваривая услышанное. Старая шаманка опустилась у огня и заговорила, глядя на пламя, словно рассказывала не мне, а тем, кто сидит за гранью.

– Давным-давно, Белый зверь создал ледяную землю, чтобы сохранить свет небес, а Черный зверь – лег под нее, чтобы удержать покой. Между ними течет жизнь и оба они держат мир в равновесии. Когда люди забывают о Черном – Белый зверь гневается и лед трескается, приглашая его детей в этот мир. Когда люди обижают Белого – тьма сама выходит наружу, голодная и злая. Мы, саамы, – продолжила она, – слушаем обоих. Мы не зовем тьму, мы просто слышим ее просьбы.

Она посмотрела на меня.

– Ты тоже слышишь. Слышишь громче всех кого я когда-либо встречала на своем пути. И ты можешь отвечать, тьма тоже готова слышать тебя и хочет говорить с тобой.

Я провел ладонью по виску. В голове все еще звенело.

– Я видел… людей, танцующих в небе. Они хотели говорить со мной.

– Это шаманы, – сказала Кайе. – Те, кто ушел за грань. Если они звали тебя, значит, хотят передать что-то. Но туда нельзя идти без проводника.

Аавве кивнула.

– Я провожу, – коротко сказала она. – Сегодня ночью мы пойдем к воротам. Пусть духи расскажут, зачем ты им.

Огонь затрещал. На миг мне показалось, что в пламени мелькнула тень – словно кто-то посмотрел на меня прямо из очага. Я моргнул и видение исчезло.

К вечеру небо почернело. Северное сияние не пришло, только плотная, вязкая тьма опустилась на стойбище, словно накрыла его огромным меховым покрывалом, воздух стал глухим, как в пещере, даже собаки не выли. Саамы сидели у костров, но пламя казалось тусклым. Люди переговаривались шепотом, тревожно поглядывая на чум Аавве.

– Старая дверь открыта слишком широко, – сказал кто-то.

– Земля говорила громко, и теперь ждет ответа, – добавил другой.

Когда Аавве вышла, все стихли. Она подошла ко мне, укутанная в меха до самых плеч, в ее глазах сверкали отблески костра.

– Пришло время поговорить с ними, Виктор, – сказала она. – Великая Мгла не любит, когда ее зовут и не отвечают.

Я кивнул, чувствуя, как внутри все сжимается. Не скажу, что перспектива снова пережить вчерашний “bad-trip” меня порадовала, но вариантов не было. В конце-концов, именно за этим я и пришел – говорить с духами!

Петр шагнул вперед, зажимая рукоять ружья:

– Я с вами пойду.

Аавве повернулась к нему.

– Нет. Не с тобой хотят говорить. Ты пойдешь тогда, когда позовут тебя. А пока - не мешай.

Поручик хотел возразить, да и Лиза порывалась идти с нами, но я отрицательно помотал головой: мы с шаманкой пойдем вдвоем…

Стоило нам отойти от костров, как стойбище быстро растворилось за спиной и перед глазами остались только сугробы, редкие камни и ночь. Тундра не была мертва: она жила, двигалась, тихо дышала где-то рядом. Иногда казалось, что между нами и горизонтом кто-то идет – большой, шаг в шаг, но никогда не приближается.

Дорога вывела нас к замерзшему озеру. Мегалиты стояли в том же порядке, как я их видел вчера – каменные стражи у границы миров. Аавве остановилась между ними, воткнула в снег посох, прислушалась, посмотрела на небо, где не было всполохов света но почему-то сияла одна единственная тусклая северная звезда.

– Здесь, – сказала она. – Тут граница тоньше всего.

Я почувствовал это тоже: под ногами ледяная вибрация, знакомый гул из глубины. Шаманка достала из меховой сумы небольшой барабан и медленно, размеренно ударила в него. Звук был глухой, долгий… Было полное ощущение, что он – словно мячик – отскакивает от стен каменных глыб и зависает в воздухе. Она запела. Не словами, а звуками.