Аавве внимательно посмотрела на меня и ее взгляд проникал все глубже, под кожу, открывая всю мою суть. Может она поняла и то, что я в этом мире пришелец? Не знаю. Но то, что я некромант поняла точно… Как бы там ни было, женщина не дрогнула, не отступила, ничего не ответила на мою реплику. Вместо этого она подошла ближе к Чагодаеву, который стоял рядом со мной, заглянула ему в лицо (и мне показалось, что поручик вздрогунл, как только старая шаманка посмотрела ему в глаза) и произнесла:

– Ты, как и мы, дитя гор, хотя и горы твои иные. Ты тверд и непоколебим, верен слову, семье и земле. Но в твоем мире есть только черное и белое. Духи привели тебя сюда, чтобы показать: есть еще серые ручьи, а тьма не всегда несет зло.

Петр слушал голос старой шаманки как завороженный и стоял, вытянувшись по струнке, пока та говорила. Аавве произнесла свою речь и обратилась к Альскому:

– Твою жизнь омрачила потеря, потеря практически всего, но ты все еще стоишь, несмотря ни на что. Это достойно уважения. Тебе пришлось заморозить все свои чувства, свои мысли, свою силу, чтобы выстоять и теперь ты сверкаешь, словно отражение во льду: красиво, но под поверхностью реальность другая. Берегись трещин – лед может расколоться, и тогда прятаться за отражением ты больше не сможешь.

Саамка подошла к Лизе и долго смотрела на княжну, а потом протянула руку и дотронулась до ее сиреневой пряди в волосах, провела по ней рукой и сказала:

– Ты была за гранью и вернулась лишь с частью души. Твое сердце не билось, было мертво и только сейчас оно постепенно наполняется и оживает, но вместе с жизнью приходит и слабость. Будь осторожна. Решимость и вспыльчивость, что даровала тебе тьма – это одновременно и щит, и меч. Не порань себя ими. Впрочем, – Аавве посмотрела на Фрысу, жавшуюся к ногам княжны и улыбнулась, – ты не единственное дитя тьмы здесь. С тобой рядом посланница великой мглы, которую та отправила защищать свою дочь, видя, как тебе тяжело. Тьма, как и свет, любит всех своих детей...

Я слушал, ловя каждое слово, и ждал пока эта женщина обратиться ко мне.

– Я вижу пустоту внутри тебя, – сказала она. – Ты как сосуд, который пока не наполнен, в твоей пустоте пока нет силы… Совсем не много, на дне… Твой дар – это не проклятие, а инструмент. Учись слушать его, и он станет твоим помощником, а не врагом.

– Я как раз и пришел за этим, – тихо отозвался я. – Я хочу научиться слушать…

Аавве улыбнулась. Пока она говорила снег и ветер утихли и, казалось, сама тундра замерла, прислушиваясь к ее голосу. Женщина еще раз окинула нас взглядом и сделала знак рукой, приглашая следовать за ней:

– Духи привели тебя к нам. А великая мгла отправила в путешествие с тобой сразу двоих своих дочерей. Если порождение тьмы сопровождает твой путь, саамы не могут отказать в том, зачем ты пришел…

Мужчины, сопровождавшие шаманку, расступились, открывая нам путь. Я почувствовал, как напряжение слегка спало: старейшина повернулась к нам спиной и пошла вперед, видимо, показывая, что полностью нам доверяет. Мы последовали за ней через снежные сугробы, и постепенно из белой пелены стали вырисовываться очертания стойбища. Несколько чумов, наполовину занесенных снегом, черные линии оленьих упряжей, шкуры, натянутые на какие-то специальные стойки, коптящие костры... Запах дыма, мха и какой-то еды ударил в нос, такой резкий, но живой, человеческий. Я невольно отметил, насколько все здесь было устроено иначе, чем в наших северных поселках: со странной, почти ритуальной упорядоченностью. Все имело свое место, даже ветер, казалось, здесь дул иначе. Хотя, по другому кочевому племени наверное было бы и не выжить: мы были в пути всего несколько дней и успели одуреть от тундры, а здесь – огромная община, женщины, дети, старики… Быт должен быть организован так, чтобы каждый знал свое место и свои обязанности.

Саамка провела нас к большому чуму в центре стойбища. Перед входом стояла деревянная статуэтка: грубо вырезанное лицо, покрытое копотью и оленей кровью. Фрыса зарычала, но Аавве лишь спокойно посмотрела на зверушку:

– Тебе здесь нечего бояться, дитя тьмы. Это твой дом, как и наш.

Мы вошли. Внутри было тепло и пахло копченым мясом. По стенам висели шкуры, на веревках сушились травы. На полу на подушках сидело несколько женщин с детьми, все смотрели на нас без страха, но с огромным любопытством.

Саша снял с плеч рюкзак и достал лоскуток, который перед ему Никитич. Саамы сразу узнали свой узор на этом клочке ткани: один из мужчин подошел ближе и сказал что-то быстро, на своем языке. Аавве перевела:

– Он спрашивает, откуда у вас это. Это вещь человека из нашего племени.

– Мы знаем, – ответил Саша. – И мы пришли вернуть его тому, кому он принадлежит. И передать сообщение…

Аавве молча кивнула, сделала знак. Из глубины чума вышла Кайе.

Я не ожидал, что она будет именно такой: худая, жилистая, с темными волосами и слегка обветренным лицом, с глазами – глубокими, прозрачными, цвета утреннего льда – которые были невероятно живыми. Она посмотрела на нас, потом на дуоджи. Ее пальцы дрогнули, когда Саша передал ей ткань и ленту...

– Нас просили передать вам это, – сказал я. – От мужчины и девочки, что живут в северном городе… Думаю, вы знаете о ком я говорю…

Кайе застыла. Взгляд ее остекленел на миг, а потом дрогнул. Она закрыла глаза, прижала ленту с волос своей дочери к губам и что-то прошептала на непонятном мне языке, тихо-тихо, словно боялась спугнуть чье-то присутствие. И в этот момент небо за чумом вспыхнуло. Сквозь дым и снег пробилось северное сияние: сначала робко, потом все ярче и выше, пока весь небосвод не заструился зелеными и синими волнами. Люди повалили на улицу из чума, загалдели, заулыбались… Свет залил стойбище, касаясь каждого лица.

Мы все тоже вышли на улицу, где Кайе подняла голову к сияющему небу и ее глаза заблестели от слез.

– Она видит, – сказала она едва слышно. – Моя дочь видит меня…

Сияние не гасло. Оно будто жило, дышало над стойбищем. Я стоял рядом с Кайе, не в силах отвести взгляд. Словно кто-то изнутри этого света смотрел прямо на меня. А потом я услышал гул. Сначала тихий, как низкий бас далекого органа, потом громче. Это был не звук, а ощущение. Волна шла снизу, из-под земли, через подошвы, через позвоночник, отдавалась в каждой клеточке моего тела. Я понял, что слышу тьму… Огляделся по сторонам и понял, что я не один такой: в то время, как некоторые члены племени продолжали радоваться сиянию, улыбались танцевали в зелено-синих лучах, другие насторожились, словно тоже ощущали что-то. Кайе перевела на меня взгляд и тихо сказала – даже не спросила, а скорее утвердительно произнесла:

– Ты слышишь ее…

Я кивнул. Я слышал. Но это была не мягкая, шепчущая тьма, которую я представлял себе по рассказам о саамах, а другая – мощная, первобытная, словно пробуждающаяся после сна.

– Она хочет говорить, хочет быть услышанной… – донесся до меня голос Аавве. – Она пришла на разговор не к нам, а к тебе, чужеземец. И она знает, что ты слышишь ее…

Я слышал. Гул нарастал, выгоняя из моей головы все мысли, занимая ее полностью и не оставляя пространства ни для чего больше и мне показалось, что этому ощущению мало места и мой череп просто расколется сейчас изнутри. Саамы расступились, Фрыса зафыркала неистово, пытаясь то ли напасть, то ли защитить меня – я уже не соображал, что происходит вокруг. Опустился на колени, прижав ладони к снегу и прижимаясь к нему лбом – откуда-то снизу доносился гул, похожий на сердцебиение планеты.

Северное сияние над моей головой разлилось еще более ярким светом, режущим глаза, и на зелено-синем фоне я увидел короткие образы, как вспышки молний:

…огромный зверь, черный, как ночь, бежит льду оставляя за собой четкий и яркий след. Он часть этого мира. Без него – без тьмы – этот мир вообще не мог бы существовать;

…люди в мехах, танцующие вокруг костра, а в центре – расщелина, из которой вырывается свет. Люди слушают голоса, слушают, как древняя сила, скучающая в одиночестве и непонимании говорит с ними;