– И покуда ответа ясного не услышу, никто отсюда шагу не сделает!

Из штаба мы вышли уже затемно.

Вокруг было тихо – даже слишком тихо, учитывая то, как город нас встретил… Но вместо того, чтобы насторожиться, я только обрадовался: Нечаев выжал нас, как тряпки после стирки: пришлось рассказать градоначальнику все – про саамов, про прорывы, про духов, про Фрысу. Он слушал, хмурился, пару раз цыкал языком, но в итоге махнул рукой и буркнул что-то из серии «живы и слава Богу, остальное разберем».

До дома от штаба мы дошли без приключений: город будто затаился. Никто не орал, не крестился и не здоровался – наоборот, все было как-то подозрительно тихо. Только шепотки за спиной, да странные взгляды из-под полушубков. “Да и черт с ними”, подумал я – все, что я сейчас хочу – это горячий чай и отдых. Но мечтам моим не суждено было сбыться! Дома мы только и успели, что снять верхнюю одежду, поставить чайник и начать накрывать на стол, когда в дверь постучали. Не громко. Вежливо и настойчиво. Я поднялся, не чувствуя подвоха, открыл дверь… и почти сразу понял, что зря это сделал.

У крыльца стояли люди. Много людей. Слишком много для нашего маленького домика. Некоторые держали что-то в руках, другие – нервно топтались чуть в стороне, явно опасаясь нашей троицы, третьи стояли с пустыми руками, но у всех них были такие лица, будто они ждали, что сейчас произойдет что-то очень важное. Кучка народу у крыльца затихла на пару секунд, когда я вышел из дома, а потом загудела, как улей. Причем, говорили люди не со мной, а друг с другом, но по обрывкам их фраз я понял, что случилось и что привело их сейчас к нашему дому…

– Видали, Катя домой вернулась…

– Господи, да она ж как живая!

– Да не может быть такого…

– Да живая она! Егоровна к ним заходила, сама трогала Катьку – теплая она, не как мертвяк! И дочка ее узнала! Ребенка то мертвяком не обманешь…

– Это он ее вернул, некромант…

– Я ж говорила, что не просто так Никитич к нему тогда приходил. Попросил хорошего человека, тот и помог…

– Да-да, они всей толпой ушли в снега, а вернулись с Катей…

– Говорят, они там ей тело из снега слепили и некромант неделю душу в снежную бабу эту вдувал…

– Дура ты, какая еще снежная баба – говорят тебе, живая она. ТЕПЛАЯ! Где ты, дура, снег теплый видела?

Я стоял, слушал это бормотание и по спине моей бежал холодок – ничего хорошего эти паломники у крыльца мне не сулили. В этот момент, дверь за моей спиной захлопнулась и толпа на секунду замолчала. Последняя фраза что я услышал была:

– Маг он, святыни творит… местные…

Это было сказано с таким благоговением, что мне стало не по себе. Десятки глаз уставились на меня, как на мессию. Кто-то крестился, бормоча молитвы вперемешку с откровенно языческими приговорами. Кто-то шептал соседу прямо в ухо, не в силах перестать обсуждать возвращение Кайе:

– А душа у нее своя… или уже не совсем?

Кто-то и Фрысу вспомнил, дескать, разве будет святой человек демона с собой таскать? От лукавого все это, ой от лукавого…

Суды и пересуды внутри толпы первым пресек толстенький бородатый мужик, державший в руках небольшую деревянную коробку. Он протиснулся ближе к крыльцу, посмотрел на меня и протянул мне свой “дар”:

– Вот, – сказал он с деловитостью, от которой мороз пошел по коже. – Дед. Ну… то, что от него осталось. Если что, он человек был хороший.

– Дед? – уточнил я. – В коробке?

– Говорю ж, – терпеливо повторил мужик, – то что осталось от него. Да, немного, но что есть. Хороший он был. Может, это, можно его… ну сюда к нам назад…

– Деда? – когда я понял, что от меня хотят все эти люди, у меня глаза расширились. – Я даже знать не хочу, почему вы деда своего в коробке храните, да и не важно это. Я никого не воскрешаю…

– Ой, не скромничайте, вашество, – улыбнулся в бороду мужик. – Мы это, не привередливые, вы нам можете деда не лепить так точно как Катьку из снегу, нам любой пойдет…

– Любой дед?

– Ага! Не, ну чтобы на человека похож был конечно: руки там, ноги… а то как жеж он нам в хозяйстве помогать-то будет…

Я даже не нашелся что ответить на это, а мужик продолжил:

– Да ты не тушуйся, вашество! Дед у нас работящий был, он рад будет еще для семьи поработать…

– Я никого не воскрешаю, – я устало закатил глаза.

– А Катька какже? Не скромничай, вашество…

Пока бородач замешкался, протягивая мне коробку с дедом, отталкивая его из толпы выскочила сухонькая бабка и завизжала так, что у меня заложило уши:

– А корову! Кормилицу мою, милок, можешь? Она хорошая была! Ласковая!

Топла загудела.

– Люди, разойдитесь! – рявкнул я, – я такое не делаю…

– Делает, делает, – зашептали в толпе. – Просто не всем…

Я хлопнул себя рукой по лбу, закатывая глаза – пришла беда откуда не ждали. Кто-то дернул меня за рукав, пришлось прекращать рефлексировать и срочно возвращаться в реальность:

– Вот! – тощий мужичок с хитрыми глазами уже забрался на первые ступеньки крыльца и сейчас настойчиво теребил рукав моего тулупа, сжимая в другой руке то ли рубаху, то ли какую-то еще тряпку. – Мне у брата-ирода спросить надо, где золото спрятал. Он помер, а я так и не узнал, а золото-то мое…

Еще одна тетка с дрожащими руками протянула мне стеклянную баночку.

– Тут землица… – прошептала она. – Там суженый мой лежит. Так и не довелось нам с ним вместе быть… Но… Может, вы… ну… чуток… поговорить хотя бы…

Толпа загудела громче.

– Мне только спросить…

– А если давно умер, это хуже или лучше?

– А если без головы?..

– А корова-то, корова…

Я попятился по крыльцу, нащупал за своей спиной дверную ручку в дом и вошел в избу, поворачиваясь к остальным. Саша, Лиза, Петр и Олег уже встали из-за стола и сгрудились у двери, судя по всему слушая, что там творилось на улице. Я как-то растерянно развел руками и все, что смог из себя выдавить это:

– Там… Они все ебанулись…

Лиза посмотрела на меня круглыми глазами… и вдруг прыснула. Через секунду она уже смеялась в голос, согнувшись пополам и хватаясь за живот.

– Я… я не могу… – выдавила она. – Корова… Виктор, ты слышал? Корова!

– Это не смешно, – глухо сказал я.

Лиза продолжала смеяться беззвучно, утирая слезы. Саша стоял, красный как рак и явно находился на грани паники. Петр открыл было рот, высказать свои соображения по поводу происходящего, но тут стук повторился. Теперь сразу с нескольких сторон.

– Откройте! – крикнули с улицы. – Мы ж по-хорошему!

Я вздохнул и снова открыл дверь. Очередь тут же пришла в движение.

– Вы издеваетесь? – рявкнул я, выходя на крыльцо. – Я. Никого. Не воскрешаю. Я не Бог!

Но именно эта фраза как назло, убедило всех окончательно.

– Святой человек…

– Скромный…

– Настоящий…

Толпа расходиться не собиралась. Первые минуты люди еще мялись, переговаривались, словно надеялись, что я передумаю. Потом кто-то повысил голос. Потом сразу несколько человек. В благоговении появилась трещина, а в трещину пролезло раздражение.

– Ну чего ты ломаешься-то?

– Мы ж по-хорошему пришли!

– Катьку вернул и нам верни! Или тебе жалко?

Я поднял руки, пытаясь перекричать гул:

– Люди! Я уже сказал, я никого не воскрешаю! Катя живая была! Она никогда не умирала!

– Ага! – выкрикнули из толпы. – Кому ты врешь? Кто в трезвом уме живой дитятку бросит?

– За дураков нас держишь? Мы все видели!

Слова тонули в общем шуме. Чем больше я говорил, тем меньше меня слушали. Наоборот, злость только крепла, будто мои объяснения были личным оскорблением.

На крыльцо вышел Саша, которому ситуация похоже надоела еще больше, чем мне:

– Хватит, – сказал он. – Вам Виктор Павлович ответил уже – он не делает такого! Он не может – я с ним с Петрограда, я бы знал, если бы воскрешать было возможно. Вы сейчас просто…

Он не договорил.

– А ты вообще кто такой?! – рявкнули из толпы.

– Точно!