— Танцплощадка вон за теми деревьями, — сообщил я Наде, сопроводил свои слова взмахом руки. — Около входа там мотоцикл приткнуть негде. Я обычно оставлял его рядом со сценой, за забором. Там есть подходящая площадка.

Мы проехали мимо восседавших на лавке молодых женщин. Те чинно дожидались «положенного» времени: до наступления сумерек на танцплощадке обычно выплясывали только «школяры». Женщины при виде нас умолкли, приосанились, с интересом взглянули на меня и на Кивачку — сидевшую позади меня Надю они будто бы не заметили.

«…Снег, а может дождь стучит в твоё окно…» — различил я слова песни, звучавшей сейчас со сцены у танцплощадки. Улыбнулся. Потому что узнал голос Феди Володина. Вспомнил и название песни, которую пел Володин: «Непросто быть вдвоём». Я её уже слышал в Федином исполнении: летом тысяча девятьсот семьдесят первого года — очень много лет тому назад.

Или это было совсем недавно?

Над аллеей уже зажгись фонари — они будто бы указывали сейчас нам путь к огороженной деревянным забором танцплощадке. Зеленоватый забор то и дело выглядывал в проплешины между высокими кустами сирени. Фонари над ним тоже светили, похожие на прожектора. Раньше их желтоватый свет казался мне излишне ярким — особенно во время медленных танцев.

«…Смолк он и притих…» — пропел Володин. Кивачка подо мной будто бы подпевала ему своим ворчанием. Я увидел впереди знакомый ориентир: плакучую иву, которая росла по другую сторону забора от танцплощадки. Направил к ней мотоцикл. Раньше бы я лихо перемахнул через поребрик и доехал бы до самого забора на мотоцикле. Но теперь я чинно остановился.

Обернулся и сообщил:

— Приехали.

Надя ловко соскочила на землю — будто гимнастка. Окинула взглядом окрестности. «…Он растерял, пойми, звук моих шагов…» — пропел Володин. Надежда стащила с головы шлем и тут же вынула из сумочки зеркальце. Ещё около сарая деда Жени я сегодня подумал о том, что Надина причёска вполне годилась для поездок в мотошлеме. Надя поправила её сейчас одним взмахом руки.

Зеркальце вернулось в сумочку (где лежал пистолет Макарова). Его владелица шагнула ко мне — заботливо сняла с моей головы запутавшуюся в волосах травинку. При этом она совсем по-Ромкиному (краем глаза) проследила за шагавшими по аллее парнями, которые рассматривали её ноги и до блеска начищенный мною сегодня мотоцикл. Я дёрнул головой — парни спрятали взгляды.

Кивачка притихла. Я откатил её чуть назад и толкнул на поребрик. Невольно улыбнулся: «поребрик» — питерское слово, одно из тех, что раздражали и злили моих московских знакомых. Здесь, в Красношахтинском, говорили только «бордюр» (по-московски), называли «парадную» подъездом. А вот ни шавермы, ни шаурмы тут пока не было. Зато продавали пирожки с ливером.

«…Сто обид простим, кольцо разлук порвём…» — сообщил под громкие звуки музыки Федин голос.

Я подкатил Кивачку к плакучей иве, росшей в окружении кустов сирени. Под её ветвями я раньше оставлял мотоцикл. Там он не привлекал к себе лишнего внимания. Около ивы в заборе была неприметная дыра. Через неё я чаще всего и проникал на танцплощадку. Я примостил Кивачку на парковочное место около ивового ствола, по соседству с тремя велосипедами. Поправил свою одежду.

На танцы я отправился в том же наряде, в каком явился вчера в школу. Лишь сменил полуботинки на кеды. Надя меня сопровождала в платье с короткими рукавами и с накладными боковыми карманами, раскрашенном чередующимися белыми и синими полосами. В кофте крупной вязки — в той самой, в которой впервые явилась передо мной вчера. Поправляла на плече сумочку.

— Готова веселиться? — спросил я.

Надя прижала руку к сумочке, словно нащупала в ней пистолет. Кивнула.

— Готова.

— Тогда идём, — сказал я.

Взял жену за руку и повёл её к кусту сирени, за которым прятался (замаскированный незакреплёнными штакетинами) «чёрный ход» на танцплощадку. Надя послушно последовала за мной. Под ноги она не смотрела, словно слепо доверилась моему выбору маршрута. Я заметил, как она внимательно рассматривала притаившиеся около деревянного забора чуть дрожащие тени.

Музыка на танцплощадке стихла — я услышал приглушённые расстоянием, забором и кустами многочисленные голоса. Пошелестели листвой кусты; они будто бы потянулись к нам своими ветвями. Я отмахнулся от преградившей нам путь паутины. Скользнул по забору взглядом. Без проблем отыскал чуть покосившиеся штакетины. Сдвинул их в сторону — открыл нам путь на танцплощадку.

Хрустнула под ногой ветка. Этот хруст будто бы дал сигнал к старту новой музыкальной композиции. За стеной от нас, на сцене, ожили гитары и электроорган. Напомнил о себе ударник. «Как солнце и ветер, как солнце во мгле…» — снова запел Федя Володин. Надя ловко юркнула через щель в заборе. Следом за ней на деревянное покрытие танцплощадки ступил я.

Доски пола поприветствовали меня тихим скрипом. Я пробежался взглядом по танцплощадке — сейчас там танцевали в основном девчонки. Хотя, рядом со сценой выплясывала и компания парней-старшеклассников. Но девчонок на танцполе всё же было заметно больше. Парни пока толпились у забора, пыхтели сигаретами и папиросами, посматривали на танцующих.

Я прикоснулся к Надиному плечу: легонько подтолкнул жену в сторону расставленных около забора лавочек. Мы прошли по периметру танцплощадки — до того места, с которого появился обзор сцены. Там нас недовольными взглядами встретили старшеклассники. Они взглянули на меня снизу вверх. Я отмахнулся от табачного дыма и недовольно скривил губы.

Школьники встретились взглядами с моими глазами, поспешно погасили сигареты и расступились. Я накрыл ладонью Надино плечо и повернулся лицом к сцене. «…Рядом с тобой я не такой…» — спел Федя Володин. Теперь я его не только услышал, но и увидел. Федя стоял на сцене по стойке «смирно». В строгом костюме. Терзал струны электрогитары.

Новенькую электрогитару «Иолана Торнадо» Володин приобрёл летом этого года. Симпатичный с виду музыкальный инструмент. Память мне напомнила, что у Фединой электрогитары был слишком узкий гриф, дребезжащие проволочные контакты под клавишами, скрипучая пружина под рычагом «тремоло». Но в Фединых руках она сейчас выглядела эффектно.

Название Даниной гитары я не вспомнил. Та была далеко не новой — Мельников прикупил её ещё в старших классах. Под неё мы тогда переделали в усилитель со звуковой колонкой найденный в кабинете физики школьный кинопроектор. С разрешения учителя, разумеется. Тот усилитель и Данина гитара вывели наш музыкальный коллектив на новый уровень звучания.

Мельников сейчас стоял на сцене по левую руку от солиста. Рядом с ним терзал струны его младший брат Кирилл. Оба Мельникова красовались на сцене, точно женихи на свадьбе: в брюках с острыми стрелками, пиджаках и одинаковых красных галстуках. Узнал я и двух других музыкантов: та самая парочка школьников, которых я видел в компании Мельникова-младшего в школе.

«…Нет сказки без чуда, нет песни без слов…» — пропел Володин. Он первым из музыкантов меня заметил. Недоверчиво вскинул брови и близоруко сощурился. Затем улыбнулся и пропел: «…Но никак не пойму — отчего-почему…» Я махнул ему рукой. Этот мой жест привлёк внимание рыжеволосых братьев Мельниковых. Они чуть сбились с ритма и одарили нас с Надей улыбками.

Я наклонился к Надиной голове и шепнул:

— Иди, потанцуй.

Надежда дёрнула плечом и ответила:

— Не сейчас.

Я с трудом расслышал её слова. Заметил, что стоявшие с нами по соседству школьники теперь рассматривали мою жену, а не меня. Хотя моё присутствие явно сделало внимание со стороны парней менее навязчивым и более скромным. Танцевавшие рядом со сценой девицы нас тоже увидели. Они обменялись фразами: то ли по поводу Надиного наряда, то ли похвалили мою улыбку.

«…Сердце сильней стучит, слышишь?» — со сцены спросил Володин. Он теперь тоже рассматривал мою супругу. А вот Надя бросила на него лишь мимолётный взгляд. Она повертела головой. Словно заинтересовалась красотами провинциальной танцплощадки. Будто бы невзначай встала между мной и школьниками (которых это обстоятельство явно порадовало), прижала руку к сумочке.