— Я это уже понял, дед. Какую дату Ромка на ней поставил?

Я прижал ладонь к тёплой чашке.

Дед Женя склонился над столом и ткнул пальцем в угол фотографии.

— Двадцать шестое сентября, — сказал он. — Этого года. Послезавтра.

Я поднял взгляд на деда и переспросил:

— Воскресенье?

Евгений Викторович кивнул.

— Я сразу твоего Мельникова узнал. Ещё весной, когда увидел этот портрет. Видел Данила в прошлом году. Да и этим летом он примелькался у меня в квартире — я понял, что не ошибся. Тебе я, понятное дело, не говорил. Да и что толку, если бы сказал? Как бы объяснил? Да и зачем? Сам бы разобрался. Наверное. Теперь — другое дело.

Дед Женя постучал по фотографии кончиком пальца.

— Знаешь, что с ним случится? — спросил он.

— Знаю, дед. Даня умрёт. Точнее, умер тогда: в прошлый раз.

— Значит… я его не спас?

Я покачал головой.

— Не спас, дед. Как и Лидочку Папину — тогда.

Дед Женя взял в руки чашку, заглянул в неё — будто бы в поисках ответа на появившиеся у него вопросы. Я снова посмотрел на портрет Мельникова. Подумал о том, что без рыжего оттенка на лице и в волосах Даня выглядел непривычно.

— Дед, я не знаю, почему ты не спас Лидочку — тогда, в прошлый раз. Хотя я не сомневаюсь, что ты попытался её уберечь. Но спасти Мельниковым у тебя точно не было шанса. Что бы ты на воскресенье ни запланировал.

Я посмотрел деду Жене в глаза.

— Вряд ли бы ты, дед, его уберёг.

— Почему?

— Потому что Даня должен умереть уже следующей ночью, — ответил я. — Понимаешь, дед? После завтрашнего концерта. Фактически, Ромка не ошибся с датой: это будет уже воскресенье. Но…

Я развёл руками.

— В воскресенье утром будет уже поздно.

Евгений Викторович вскинул руку: пригладил волосы у себя на голове. Я вспомнил, что чуть больше часа назад на его месте сидел Мельников. Тот тоже часто поглаживал свою шевелюру; только не седую, а будто бы ржавую.

— Такое мне даже в голову не пришло, — признался дед Женя. — А ведь и правда… воскресенье начнётся уже после полуночи. Старый я стал, Санёк. Физически старый. Плохо соображаю уже.

Дед Женя покачал головой.

— Лидочку бы я без твоей помощи не спас. И этого твоего… Данила тоже. Как и Ваську Полушкина — тогда, в апреле.

— Свой лимит спасений ты в этой жизни перевыполнил, дед, — сообщил я. — Вот эти все смерти…

Я указал рукой на стопку фотографий.

— … Они уже не из твоего будущего.

— В том то и дело, Санёк, — произнёс дед Женя. — В тот раз они, возможно и не случились…

— Не возможно, дед. В тот раз у этих людей была иная судьба. Кто-то из них тогда и вовсе не родился. Ты сделал всё, что мог. И всё, что должен был. Ни в смерти этих людей, ни в смерти моей бабушки ты не виноват. Что бы ты там себе ни выдумал.

Я заметил: дед дёрнул рукой — едва не расплескал чай.

— Не виноват, — повторил я.

Дед Женя посмотрел мне в лицо.

— Знаю, Санёк, — ответил он. — Только…

Евгений Викторович выдержал секундную паузу и сказал:

— … Раньше ведь получалось.

— То было раньше, дед. Но будущее давно пошло иным путём. В новом будущем не всё лучше, чем в предыдущем. Иначе и не могло быть. Ты и сам это прекрасно понимаешь. А люди умирали всегда. И продолжат умирать.

— Это я понимаю, Санёк. Только…

Дед Женя покачал головой.

— … Грустно всё это, — сказал он.

— Согласен с тобой, дед. Но теперь мы с тобой этой грусти поубавим. Пока будущее снова кардинально не изменилось. Леночка Папина, небось, теперь ремня от папани получила. Но ты и сам понимаешь: в прошлый раз ей было гораздо больнее.

Евгений Викторович тряхнул головой.

— Это уж точно, — сказал он. — Ремень в нашем случае — это благо.

— Сегодня Лидочка осталась жива, — сказал я. — Что будет с ней дальше, мы с тобой, дед, понятия не имеем. Возможно, что в жизни её ждёт не только хорошее. Но исправить это уже не в наших возможностях. Всё, что от нас зависело, мы для этой девчонки сделали.

Я усмехнулся и добавил:

— Даже порку ремнём ей обеспечили.

— Это так.

— Разберёмся и с другими проблемами, дед.

Мы с дедом скрестили взгляды на фотографии портрета Дани Мельникова.

— Конечно, разберёмся, Санёк. Не обращай внимания на моё нытьё. Сам знаешь: у нас бывает такое на старости лет.

— Знаю, дед. Помню.

Дед шумно вздохнул.

— Ну, вот и славно. Славно, что знаешь. Почему твой друг умрёт — это тоже помнишь?

— Разумеется, дед. Мне рассказали. Тогда: на твоих похоронах.

Скрипнули дверные петли.

Я обернулся и увидел замершего на пороге кухни Ромку — тот взглянул на плечо деда Жени.

— Двадцать часов, — сообщил мой младший брат. — Пора мыться.

Дед поспешно спрятал фотографии в конверт.

Он вскочил с табурета и заявил:

— Конечно, Рома. Сейчас. Чуть не забыл.

Ромка посмотрел на мой подбородок и напомнил:

— В двадцать часов тридцать минут по телевизору начнётся «Спокойной ночи, малыши!».

— Посмотришь ты своих «малышей», — ответил я. — Не переживай, медвежонок.

— … Ведь это всегда важно: ходить в ногу со временем, — сказал с чёрно-белого телеэкрана дедушка Так-Так. — Всегда важно знать, куда ты идёшь. Идти ровно: не спешить и не отставать…

«Спокойной ночи, малыши!» мы смотрели вчетвером.

Ромка сидел к экрану ближе всех — на краю дивана. Мы с Надей расположились около него (я то и дело чувствовал у себя на плече тепло Надиного дыхания). Дед Женя смотрел телевизор, сидя в кресле (он то и дело посматривал не в телевизор, а на меня и на Надю).

— … Глазки закрывай, — пропел дедушка Так-Так, — баю-бай.

На экране телевизора часы закрыли глаза.

Ромка зевнул и встал с дивана.

— Спокойной ночи! — сказал он. — В двадцать один час пора спать.

— Спокойной ночи! — хором отозвались Надя и дед Женя.

— Спокойной ночи, медвежонок, — сказал я.

Ромка ушёл в свою комнату.

Выбрался из кресла и дед Женя.

— Ладно, молодожёны, — сказал он. — Пойду и я. Верке пообещал, что явлюсь в девять.

— Спокойной ночи, Евгений Викторович, — сказала Надя.

— И тебе спокойной, внучка, — ответил дед Женя.

Он погрозил мне пальцем и произнёс:

— Смотри мне, Санёк: Наденьку не обижай.

— Ты там с соседкой тоже… поосторожнее, — ответил я.

Дед хмыкнул и назвал меня шутником.

Дед Женя ушёл к соседям, Ромка прикрыл дверь в свою комнату и улёгся в кровать. Мы с Надей застелили диван и… поспорили о том, кто из нас уляжется на раскладушку. Я отстаивал это право из глупого чувства благородства (спать на раскладушке было то ещё удовольствие: за прошлые ночи я в этом убедился). Надя воспротивилась моему «желанию» — она доказывала, что «обязана» контролировать вход в комнату (намеревалась загородить его раскладушкой). Я пару минут поспорил с женой — для порядка. Затем всё же «сдался» (с удовольствием) — уступил Наде скрипучее и неудобное спальное место.

Напоследок сказал:

— Боишься, что приду ночью к тебе на диван?

Надя удивлённо вскинула брови.

— Зачем? — спросила она.

— Зачем боишься, или зачем приду?

— И то, и другое.

— Мы с тобой состоим в законном браке, — напомнил я. — А первой брачной ночи у нас до сих пор не было.

Надежда покачала головой.

— Александр, не говори ерунду, — сказала она. — Ты же порядочный человек, комсомолец. Я верю, что ты не способен на подлые поступки.

Я озадаченно хмыкнул.

Уточнил:

— Подло будет, если я к тебе приду? Или подло, если я тебя проигнорирую?

Надежда покачала головой.

— Саша, не притворяйся, — сказала она. — Ты прекрасно понял, что я имела в виду.

Я улыбнулся и ответил:

— Вы, женщины, сами не понимаете, чего хотите.

Звукоизоляция в квартире деда была неплохая, но не идеальная: я слышал, как этажом ниже монотонно бубнил телевизор. От порывов ветра поскрипывали оконные стёкла. На улице завывал ветер, и шелестела листва. Около входа в комнату в очередной раз скрипнули пружины раскладушки — моя жена-телохранительница всё ещё не нашла удобное положение для сна. Я посмотрел на выделявшееся в полумраке на фоне потолка пятно люстры, улыбнулся. Подумал о том, что диван деда Жени был менее комфортным, чем оставшаяся в моей питерской квартире кровать с толстым ортопедическим матрасом. Но по удобству диван всё же превосходил раскладушку. Я развалился на нём и порадовался, что на этот раз поддался на женские уговоры.