— Не привыкайте.

— Поздно.

Теона мы нашли в малой гостиной.

Он сидел на ковре рядом с Мартой и строил из деревянных брусков башню, которая уже выглядела подозрительно высокой.

При нашем появлении мальчик сразу поднялся.

— Ну?

Марта посмотрела на нас с вопросом.

Я не знала, что именно Роэн собирается говорить, поэтому оставила первый ответ ему.

Он подошел к сыну и сел в кресло напротив.

— Записка действительно написана твоей матерью.

Теон сразу перестал смотреть на башню.

— И она про меня?

— Да.

— Что там?

Роэн помолчал ровно столько, чтобы я успела подумать, не отступит ли он снова в привычное молчание.

— Она написала, что если ты начнешь слышать драконов, тебя не следует вести к Совету всадников.

Теон нахмурился.

— Почему?

— Мы пока не знаем.

— А мама знала?

— Думаю, знала больше нас.

— Тогда почему не написала?

Вопрос был настолько логичным, что Роэн на секунду растерялся.

— Возможно, собиралась. Или написала в другом месте.

— Вы найдете?

— Постараемся.

Теон посмотрел на меня.

— Значит, я правда слышу их?

Я села на край дивана.

— Мы знаем только, что ваша мама использовала именно это слово.

— А вы говорили, что драконы не разговаривают.

— Они и не разговаривают словами.

Роэн продолжил:

— Теон, мне нужно, чтобы ты внимательно вспомнил. Когда ты говоришь, что слышишь Тарна, это похоже на голос?

— Нет.

— Ты видишь что-нибудь?

Мальчик задумался.

— Иногда.

— Что именно?

— Не как картинку. Просто знаю, куда он смотрит. Иногда бывает как... как будто вспоминаешь место, где никогда не был.

Роэн выпрямился.

Я тоже почувствовала, что это важно.

— Например?

Теон пожал плечами.

— Когда Тарн летит далеко и отец рядом, иногда мне снится небо. Но это ночью.

— Ты говорил кому-нибудь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это сон.

Роэн посмотрел на меня.

Я не стала ничего комментировать.

— А днем? — спросил он.

— Днем чаще просто знаю, что ему плохо или хорошо.

— Больно?

— Если сильно.

— Когда ты впервые почувствовал боль Тарна?

Теон снова задумался.

— Не помню.

— Постарайся.

— Может, когда он порезал лапу прошлой зимой.

Роэн нахмурился.

— Ты был в доме.

— Да.

— Тарн находился у южной башни.

— Я знаю.

— Ты не мог его видеть.

— Я и не видел.

— Тогда что почувствовал?

Теон потер ладонью собственную ногу чуть выше щиколотки.

— Как будто здесь неприятно. Не мне. Просто неприятно.

Я наблюдала за Роэном.

Чем больше говорил сын, тем меньше в нем оставалось сомнений.

— Потом вы пришли и сказали Норену, что Тарн поранился, — продолжил Теон. — Поэтому я понял, что это был он.

— Почему ты не рассказал?

— Потому что вы уже сказали не рассказывать про Сарра.

Роэн закрыл глаза на короткую секунду.

Вот и цена старого запрета.

Мальчик не скрывал намеренно.

Он просто привык считать часть собственных ощущений тем, о чем взрослым лучше не говорить.

— Теперь правило меняется, — сказал Роэн. — Если почувствуешь что-то от Тарна или любого другого дракона, сразу говоришь мне, госпоже Маррен или Норену. Даже если тебе покажется, что это глупость.

Теон быстро спросил:

— И вы не будете сердиться?

— Не буду.

— Точно?

Роэн наклонился вперед.

— Я должен был сказать это раньше. Ты ничего плохого не делаешь, когда рассказываешь, что чувствуешь. Понял?

Теон внимательно посмотрел на отца.

Потом кивнул.

— Понял.

Я молчала, хотя очень хотелось отметить, что это был один из лучших разговоров Роэна с сыном за все время моего пребывания в Ранвеле.

Но некоторые вещи лучше не портить похвалой в неподходящий момент.

Марта, которая слушала нас молча, наконец спросила:

— Может кто-нибудь объяснить мне, что происходит?

Роэн посмотрел на нее.

— Пока нет.

Она прищурилась.

— Роэн.

— Марта, я расскажу, когда сам пойму больше.

— Мне не нравится, когда в моем доме начинают появляться тайны, о которых даже я не знаю.

— В вашем доме?

— Я управляю им дольше, чем вы умеете застегивать собственный мундир.

Теон тихо засмеялся.

Роэн посмотрел на него.

— Не помогай.

— Я ничего не сказал.

Марта сложила руки.

— Хорошо. Жду объяснений. Но если из-за этой новой тайны вы снова собираетесь закрыть мальчика в четырех комнатах, предупреждаю сразу: на этот раз я на стороне Элины.

Я подняла брови.

— Очень приятно.

— Не радуйтесь. Я еще помню муку на кухне.

Роэн посмотрел на нас обеих и, кажется, впервые понял, что прежнее устройство дома постепенно перестает работать даже без моего участия.

— Никто не собирается запирать Теона.

Мальчик сразу спросил:

— Значит, завтра к ручью можно?

Мы все трое посмотрели на него.

— Что? — возмутился он. — Я просто уточняю.

В итоге к ручью мы пошли.

Никаких новых людей на холмах за два дня не появилось. Ивар докладывал, что дороги проверены, в Берене никто не запомнил незнакомого всадника достаточно хорошо, чтобы дать описание, а единственный постоялый двор за последнюю неделю принимал только торговцев и двух чиновников из соседнего округа.

Роэн не снял дополнительную охрану, но Теону вернули привычную территорию прогулок.

Жизнь снова начала напоминать жизнь.

Утром мы занимались письмом, после обеда отправились на кухню учиться готовить простой овощной суп, где Теон выяснил, что резать морковь под наблюдением Гарна значительно скучнее, чем месить тесто. Через день он помогал Марте считать свечи и возмутился, когда обнаружил, сколько их сгорает за месяц.

— Это расточительство.

Марта посмотрела на него поверх списка.

— Зимой темнеет рано.

— Можно всем ложиться раньше.

— Обязательно предложите это своему отцу.

— Он все равно не ложится.

Я вмешалась:

— Значит, начинайте экономию с его кабинета.

Теон задумался совершенно серьезно.

— Там пять светильников.

— Я пошутила.

— Но два ему точно не нужны.

Марта рассмеялась.

Позже я все-таки спасла кабинет Роэна от внезапной реформы освещения.

Эти обычные дни оказались полезны не только Теону.

Я сама постепенно привыкала к Ранвелю.

Уже знала, в какое время Гарн ругается на поставщиков, где Марта хранит запасные ключи, по какой лестнице лучше не ходить после дождя, потому что камень становится скользким.

Знала, что Норен пьет чай без сахара и забывает, где оставляет очки.

Знала, что Тарн по утрам чаще лежит на площадке, повернув голову к востоку, а если возвращается после долгого полета, Роэн сначала остается с ним и только потом идет в дом.

И знала, что по четвергам Роэн теперь почти всегда завтракает с сыном.

Об этом никто не договаривался.

Просто однажды четверг стал вторым постоянным днем.

Потом появился понедельник.

Теон, разумеется, заметил.

Но после моего предупреждения больше не объявлял об этом вслух, опасаясь, что отец вспомнит первоначальное обещание о двух завтраках.

— Это называется хитрость, — сказала я ему однажды, когда он объяснил свою стратегию.

— Нет. Я просто не мешаю хорошей привычке.

— Кто вас этому научил?

— Вы.

— Я начинаю бояться результатов своего воспитания.

— Отец тоже иногда.

— У вас семейное.

С Роэном мы тоже стали разговаривать иначе.

Не ближе в том смысле, который я старалась вообще не рассматривать.

Просто проще.

Он перестал воспринимать каждый мой вопрос как попытку оспорить его право решать за сына, а я научилась различать, когда он действительно излишне осторожен, а когда опасность существует не только в его памяти.