Элли замерла, вцепившись пальцами в подоконник. Её взгляд, острый и холодный, был прикован к паре, медленно гуляющей по садовым аллеям. Там, среди золота осени, Мойра и её муж наслаждались тишиной, не подозревая, что за ними наблюдают.
Сухие листья едва слышно шелестели под их ногами. Элли прищурилась, когда ярл вдруг остановился. Она видела, как его большая ладонь собственнически и нежно легла на живот жены.
Лицо Элли исказилось в некрасивой гримасе.
— Конечно… — ядовитая мысль обожгла сознание. — Гладь её, ласкай…
Когда Хокон наклонился и запечатлел на губах Мойры поцелуй, ярость окончательно захлестнула Элли. Она с такой силой сжала край подоконника, что костяшки пальцев побелели.
— Как?! — думала она, задыхаясь от захлестнувшей её злобы. — Как этой корове всегда достается один лишь мёд?
Она резко отпрянула от окна, в несколько шагов пересекла комнату и тут же вернулась назад, не в силах оторваться от терзающего её зрелища.
— А мне? Мне — умнице, первой красавице… только горькая полынь?
Её губы скривились в презрительной усмешке. В памяти всплыли слухи, гулявшие по замку.
— Все ведь знают, что Хокон — настоящий зверь.
Она снова впилась взглядом в удаляющиеся фигуры.
— И никакой ребёнок ему не помеха… — холодно заключила она, и в её глазах зажёгся недобрый, торжествующий огонёк. — Ведь пристрастия у него… весьма любопытные.
Она медленно провела кончиками пальцев по дереву, ощущая его шероховатость.
— О, он любит, когда его игрушкам больно. Любит унижать, ломать…
Элли тихо фыркнула, вспоминая недавние распоряжения сильных мира сего.
— Наверняка это его братец-конунг и мой дражайший дядюшка Амлайб запретили ему портить эту ценную корову раньше срока. И этот святошка тоже приложил руку…
В голове снова прозвучал разговор с братом Отриком, от которого её передёрнуло: «Корова должна сначала отелиться…»
— Ну что ж, — прошептала она в пустоту комнаты, — расти свой плод, Мойра. Пока я тебе это позволяю.
— Тьфу, — она с силой оттолкнулась от подоконника, словно стряхивая с себя оцепенение.
Последний взгляд в сад — там, за густыми кронами старых деревьев, окончательно скрылись фигуры супругов. Элли медленно отступила вглубь комнаты, где тени казались гуще и холоднее.
— А этот племенной бык… — её мысли сочились ледяным презрением. — Тоже мне, великий ярл.
На губах промелькнула мимолётная, недобрая усмешка:
— Девственниц ему подавай… Чистых, как первый снег.
Но уже через мгновение маска ярости спала. Лицо стало пугающе спокойным, почти застывшим. Элли подошла к медной пластине и замерла, вглядываясь в собственное отражение, словно проверяя, не выдаёт ли её взгляд хоть каплю лишнего. Она неспешно поправила выбившуюся прядь, и в глубине её зрачков зажёгся расчётливый, хищный блеск.
— Ну что ж… — прошептала она своему двойнику в отражении. — Посмотрим, кто из нас проще.
Тонкие губы изогнулись в торжествующей улыбке. Она вспомнила Орма — ближника ярла, человека, чья преданность хозяину уже начала давать трещины под её умелым напором.
— Этот баран станет моими глазами и ушами. Он будет дышать в затылок, выслеживая каждый шаг своего господина.
Её пальцы, длинные и бледные, коснулись серебряной шкатулки на столике. Крышка откинулась с едва слышным щелчком. Элли задумчиво уставилась в тёмную глубину ларца, где среди побрякушек таились куда более опасные вещи.
— А когда в нём отпадёт нужда…
Она прикрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло искажённое ужасом лицо того молодого конюха, который слишком много знал.
— С ним случится то же самое, что и с тем дурачком, — холодно заключила она. — Тихо, надёжно и… навсегда.
Тяжёлая дубовая дверь распахнулась с такой силой, что кованая ручка с грохотом впечаталась в стену. Элли медленно обернулась, ни единым мускулом не выдав испуга.
На пороге замер её отец. Ирвин, широкоплечий мужчина с тяжёлым, словно высеченным из камня лицом, выглядел воплощением грозы. Седина уже тронула его густую тёмную бороду, но в жилах всё ещё кипела горячая кровь. Его рука до белых костяшек сжимала дверную створку, а в глазах полыхала ярость, которую он даже не пытался скрыть.
Он шагнул в комнату, и пространство вокруг него словно сузилось.
— Элли, — пророкотал он, и этот низкий звук заставил бы любого другого вжаться в пол. — Тебе было велено обустроить покои для Мойры и её мужа. Позаботиться о каждой мелочи!
Элли стояла у кровати, прямая и тонкая, как клинок. Она не шелохнулась, лишь встретила его взгляд с ледяным спокойствием.
— Я и позаботилась, отец, — ответила она с вызывающей смелостью.
Ирвин резко оборвал шаг.
— Не лги мне! — голос его стал ещё глуше и опаснее. — Амлайб только что выставил меня полным дураком, отчитав за твою нерадивость.
Кулак отца с глухим стуком обрушился на стол, заставив шкатулки подпрыгнуть.
— Я доверил это дело тебе! Ты подвела меня, девчонка!
Элли позволила себе лишь тень холодной улыбки, но в глубине её зрачков уже разгорался упрямый, злой огонь. Ирвин разочарованно покачал головой.
— Твоя зависть выжжет тебя изнутри, Элли. Она до добра не доведёт.
Он тяжело, по-стариковски вздохнул и подался вперёд, нависая над дочерью:
— Чтобы больше никаких пакостей. Слышишь? Мне не нужны распри с братом из-за твоих капризов.
При этих словах Элли вскинула голову, выставив подбородок в немом вызове. В её голосе, тихом и остром, как бритва, зазвучал яд:
— Ты жалкий трус, отец. А ведь мог бы и сам быть мормэром, если бы в твоих жилах текла кровь, а не вода.
Ирвин побледнел так стремительно, что лицо его стало серым. Он рванулся к ней так резко, что Элли — впервые за весь разговор — невольно отшатнулась.
— Даже думать об этом не смей! — прошипел он, и в этом шёпоте теперь отчётливо слышался настоящий, ледяной страх.
Он затравленно оглянулся на дверь, словно опасаясь, что сами тени в углах могут донести его брату об этом безумии. Затем снова впился взглядом в дочь.
— Элли… никогда, слышишь? Никогда не смей произносить это вслух.
Он медленно, тяжело покачал головой, и его взгляд стал свинцовым.
— У стен тоже есть уши.
Повисла гнетущая тишина. Ирвин ещё несколько секунд сверлил её взглядом, а затем бросил коротко:
— Я тебя предупредил, дочь.
Он круто развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь за ним скрипнула, закрываясь, и в комнате снова воцарилось спокойствие — такое же холодное и обманчивое, как и сама Элли.
Хокон.
Я проводил Мойру по залитой солнцем садовой тропе до самых дверей женской половины. Ноябрьский день нехотя клонился к полудню, разливая в воздухе обманчивое тепло; казалось, даже суровые, выщербленные временем камни замка разомлели под этим золотистым светом.
Однако стоило нам переступить порог, как безмятежность сада осталась позади, сменившись совсем иной картиной.
Просторная светлица была полна женщин. Вдоль стен на широких лавках плотными рядами сидели жёны и дочери вассалов мормэра. Воздух здесь был пропитан ароматом чёсаной шерсти, крашеного льна и едва уловимым духом сушёных трав. В руках мелькали костяные иглы, кто-то сосредоточенно склонился над пяльцами, другие перебирали бесконечные мотки разноцветных нитей, вышивая на полотнах причудливые узоры.
На столах громоздились корзины с пушистой овечьей шерстью и отрезы дорогих тканей. Женский шёпот — текучий, беспрерывный, как шум далёкого ручья — заполнял всё пространство. Одни с жаром обсуждали соседок, другие вполголоса судачили о чьём-то женихе или делились последними сплетнями из округи. Время от времени этот гул прошивали искорки негромкого смеха.
Я замер в дверях, невольно разглядывая это многоголосое царство.
— Хм… — невольно вырвалось у меня.
Мысль пришла сама собой, точная и чуть ироничная:
— Настоящий женский клуб.
— Леди Мойра, дорогая, присоединяйтесь к нам, — пропела одна из старейших дам, указывая на свободное место среди вышивальщиц.
