Я протянула ключи одному из пленников и освободила его.

— Спасибо, — сказал он на кумбрийском.

— Значит он бретнах, или как они сами себя называют — бритт, из Камбрии— подумала я, — спасибо папа, благодаря тебе я понимаю язык бриттов, норманнов и данов, даже фракийский.

Бретнах первым был освобождён — моим риском и смелостью. И уже со свободными руками он быстро и тихо снял замки с остальных.

— Возьмите меня, — прошептала я и на кумбрийском и на галл-верла— Я из Альбы. Если я останусь здесь…

Большой, как медведь, чужестранец посмотрел на меня внимательно и коротко кивнул.

— Идёшь с нами. Держись тихо. — Сказал он на плохом галл-верла.

— Теперь ты с нами, — сказал бретнах. — И если хочешь выйти отсюда — будешь слушать и не бояться.

Я кивнула.

В ту минуту я поняла: меня спас не случай и не удача. Меня спасли люди, которые ещё помнили, кто они есть.

Мы ушли тенью, растворяясь между холмами. Карги покачивалась у воды, забытая и никем не охраняемая. Канат был перерезан, вёсла легли в уключины.

Когда наше судёнышко отошло от берега, позади остался берег — пьяный, жестокий, уверенный, что его добыча никуда не денется. Впереди было море — холодное, опасное, но свободное. Под суровым северным небом мы уходили в темноту, зная: путь будет тяжёлым, но рабство — не наша доля и назад дороги нет.

Ночь не отпустила беглецов сразу — будто море решало, имеют ли они право на спасение.

После побега карги шла уверенно. Они держались берега, ориентируясь по звёздам и по памяти бретнаха, который знал прибрежные воды лучше остальных. Целый день и почти всю ночь судёнышко упрямо резало тёмную воду, неся семерых: шестерых мужчин и её — девушку, спасённую из сарая.

Когда напряжение первого часа отступило, она наконец заговорила.

— Меня зовут Мойра, — тихо сказала она, кутаясь в плащ. — Я с Альбы.

Голос у неё был мягкий, с певучими переливами, непривычными для этих суровых берегов.

— Меня похитили из дома … предали… продали. Сегодня — первый день, когда я снова жива, — добавила она почти шёпотом.

Никто не стал расспрашивать. Слова её легли между ними, как обет: больше не оставлять слабых за спиной.

— Я из Камбрии. Запад Англии. Эдвард Корвид, — произнес бретнах.

— Степан Волков, — коротко сказал тот, огромный как медведь. — Боярин из Ладоги. И с нами те, кто остался из моей дружины. Мы сейчас должны добраться до моего дома, этот путь безопасней.

Карги шла в сторону земель русичей уверенно. До берега оставалось не так уж далеко — это чувствовалось и по запаху земли в воздухе, и по тому, как менялась волна. Но под утро небо вдруг потяжелело, словно за одну короткую минуту вобрало в себя всю тьму ночи.

Тучи сошлись низко, плотно. Ветер, до того лишь подталкивавший судно, стал резким и злым, ударил в борт, сорвал пену с гребней волн. Вода потемнела.

— Шторм, надвигается шторм — сказал Эдвард глухо. — Короткий, но яростный.

Первый гром прокатился над морем, будто ударили по огромному каменному своду. Молния вспорола небо, и в её свете на миг проступили лица — усталые, напряжённые, решившие не отступать.

Степан стоял у весла. Он держался крепко, всем телом, будто хотел удержать не только судно, но и саму судьбу.

— До берега рукой подать, — сказал он. — Держим курс. Камни лучше пучины.

Ответом стала волна. Потом ещё одна. Дождь хлынул стеной — холодный, тяжёлый, словно ночь решила обрушиться вся разом.

Море взбесилось в одно мгновение. Изумрудные волны превратились в иссиня-чёрные хребты, увенчанные яростной белой пеной. Крошечную каргу швыряло на гребни, как щепку, и ледяные брызги секли лицо Мойры, смешиваясь с солью её собственных слез. Она до боли в суставах вцепилась в грубый канат, чувствуя, как палуба уходит из-под ног, а рёв ветра заглушает даже собственные мысли.

Сквозь пелену дождя и брызг к ней, пошатываясь, пробрался один из дружинников Степана. Это был крепкий, обветренный воин, чьё лицо сейчас казалось высеченным из серого гранита.

— Я Макар! — перекрывая стон бури, прокричал он ей в самое ухо.

В руках он нёс небольшой пустой бочонок, края которого были густо залиты тёмным воском, не пропускающим ни капли воды.

— Слушай меня, Мойра! Если эта посудина не выстоит и пойдёт кормить рыб, этот малый сослужит тебе добрую службу. Дай, я привяжу его к тебе — он вынесет, не даст бездне забрать тебя!

Мойра посмотрела в его честные, полные суровой решимости глаза и лишь коротко кивнула, не в силах разжать губ.

— Спасибо, Макар... — выдохнула она, когда его сильные пальцы начали ловко обматывать её талию пеньковой верёвкой, намертво скрепляя её с этим странным спасательным кругом.

Теперь, когда за спиной ощущалась тяжесть запечатанного бочонка, страх перед бездной чуть отступил, уступив место первобытной воле к жизни. Шторм ревел, карга стонала всеми своими шпангоутами, но Мойра стояла прямо, готовая встретить свою судьбу среди разъяренных валов.

Небо окончательно рухнуло в пучину. Огромный, иссиня-чёрный вал, увенчанный клокочущей седой пеной, вырос за кормой, заслонив собой остатки гаснущего мира. Это была не просто вода — это была сама смерть, холодная и неотвратимая.

— Держись! — донесся до Мойры последний, сорванный крик Макара, прежде чем карга жалобно хрустнула всеми своими рёбрами.

Исполинская волна обрушилась сверху всей своей тяжеленной мощью. Удар был такой силы, что воздух выбило из лёгких, а в ушах зазвенело от грохота ломающегося дерева. Судно, не выдержав натиска, с размаху бросило на прибрежные скалы, торчащие из пены, словно клыки чудовища. Раздался оглушительный треск — киль лопнул, и ледяная бездна хлынула внутрь, разрывая корабль в клочья.

Мойру сорвало с палубы и швырнуло в бурлящий хаос. Ледяная вода сомкнулась над её головой, увлекая вниз, в тёмное ничто. Она чувствовала, как острые обломки дерева царапают кожу, как стихия крутит её тело, словно щепку. Но в тот миг, когда лёгкие уже были готовы взорваться от нехватки воздуха, бочонок, привязанный Макаром, рванул её вверх.

Залитый воском спаситель, полный воздуха, сработал как мощный поплавок. Мойру вынесло на поверхность, прямо в эпицентр пенного безумия. Она судорожно глотала солёный воздух, ослеплённая брызгами, пока волны, одна за другой, гнали её к берегу, где среди обломков карги и яростных бурунов решалась её судьба.

Последний неистовый вал, словно смилостивившись, вытолкнул Мойру на узкую полосу пустынного песчаного берега. Она лежала ничком, захлёбываясь солёной пеной и чувствуя, как тяжёлый спасительный бочонок тянет её назад, в жадную пасть прибоя.

Она нащупала кинжал. — Вот и пригодился, — и перерезала верёвку.

С трудом разлепив веки, Мойра увидела в нескольких шагах от себя неподвижное тело. Сердце её пропустило удар. Превозмогая свинцовую тяжесть в теле, Мойра поползла по мокрому песку, оставляя за собой борозду. Дрожащими руками она ухватилась за плечо мужчины и, собрав последние крохи сил, перевернула его на спину.

Лицо, залепленное мокрыми волосами и песком, принадлежало ему.

— Макар! — сорвался с её губ беззвучный вскрик.

Воин глухо застонал, из его лёгких с хрипом вырвалась морская вода. Он мучительно откашлялся, открыл глаза и, увидев над собой бледное, измученное лицо девушки, слабо, но искренне улыбнулся.

— Значит... будем жить, красна девица — прохрипел он, протягивая к ней окровавленную ладонь. — Море сегодня... подавилось нашей гордостью.

Они сидели на песке, два обломка великого крушения, согреваемые лишь внезапным осознанием чуда. Но тишина берега продлилась недолго. Сквозь рокот утихающего шторма со стороны прибрежных скал донеслись яростные, полные надежды голоса.

— Эдвард! Степан! — закричал Макар, вскидывая руку. — Мы здесь! Живые!

Судьба, еще мгновение назад грозившая им бездной, внезапно обернулась теплом дружеских рук и спасительным берегом.