Боль внизу живота стала острой, и Мойра почувствовала, как по ногам, смешиваясь с грязью, стекает тёплая кровь. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, она снова запустила руку в сундук и нащупала мужские штаны из плотной ткани. Она натянула их на себя, не заботясь о том, как это выглядит: сейчас одежда была лишь защитой, бронёй. Следом нашлись сапоги — они были велики, хлябали на ногах, но это было лучше, чем касаться ледяного камня босыми ступнями.

Она сделала шаг к двери, стараясь не шуметь, но в этот миг Хокон заворочался и глухо закряхтел во сне. Мойра замерла, вжавшись в тень, почти не дыша. Её взгляд упал на кинжал, лежащий на столе. На мгновение дикая, ослепляющая жажда мести затопила разум: схватить сталь, вонзить её по самую рукоять в это спящее горло, увидеть, как жизнь вытекает из него…

Но рассудок, закалённый суровыми уроками Гэллоуэя, взял верх. «А потом что? Даны за дверью повсюду... смерть на месте...» Нет. Отец придёт за ней, он обязательно придёт, но до этого момента она должна выжить. Она взяла кинжал и спрятала его под платьем, больше её никто не принудит.

— Сейчас... только бежать, — прошептала она одними губами.

Она осторожно толкнула дверь, молясь всем старым богам и новым, чтобы петли не выдали её своим стоном. Впереди была неизвестность, холод датской ночи и долгий путь домой, но в сердце её, вопреки боли и унижению, разгорался ледяной огонь решимости, который больше не под силу было потушить ни одному мужчине.

Мойра.

Я вышла из комнаты, стараясь не дышать громко, будто сам воздух мог выдать меня. Узкий коридорчик тянулся вперёд, кривой и тёмный, стены его были сложены из грубых брёвен, пропитанных дымом и временем. В конце — я увидела это сразу — серел выход. Дверь. Низкая, перекошенная, но дверь. Путь наружу. К свободе.

Сердце ударило так сильно, что мне показалось — его стук разносится по всему дому.

Я ступала медленно, почти не отрывая ног от земли, прижимаясь к стене, словно хотела стать её тенью. Доски под ногами скрипнули — едва слышно, но я замерла, затаив дыхание. Тишина. Лишь треск огня где-то в глубине дома.

Проходя мимо входа в большую, главную комнату Хельги, я невольно остановилась. Оттуда лился тусклый свет и доносились голоса.

— …говорю тебе, Хокон не прост, — скрипуче и визгливо говорила Хельга. — Не за всякой девкой он сам на драккар полезет.

— Думаешь, она знатная? — ответил мужской голос, глухой, настороженный.

— Думаю, за ней кровь и серебро, — прошипела старуха. — Такие глаза не у рабыни. И молчит она не как товар.

Наступила пауза. Я вжалась в стену так, что занозы впились в ладони, но я не почувствовала боли.

— А если Свейн?.. — начал кто-то и осёкся.

— Тсс! — резко оборвала Хельга. — Имя королей тут вслух не произносят. Но если это его дело… — она усмехнулась. — Тогда буря ещё только поднимается.

У меня закружилась голова. Значит, они знали. Или догадывались. И свобода, что маячила в конце коридора, вдруг показалась дальше, чем прежде.

Я снова посмотрела на дверь.

Ещё шаг — и меня могут услышать.

Ещё миг — и разговор мог оборваться.

Я собрала воедино все остатки своей воли, всю ту звенящую, ледяную тишину, что ещё теплилась в глубине истерзанной души, и шагнула в неизвестность. Я заставила себя двигаться вперед, не смея оборвать свой побег и ни на миг не оглядываясь назад. Я слишком хорошо поняла: стоит мне хоть раз обернуться на тот кошмар, что остался за спиной, — и липкий, парализующий страх вонзит свои когти мне в горло, остановив моё сердце навсегда.

Мне почти удалось. Холодный ночной воздух уже начал выдувать из лёгких запах дыма и мужского пота, когда спасительная темнота окраины посёлка оказалась на расстоянии вытянутой руки. Но стоило мне сделать последний шаг к лесу, как само пространство за моей спиной ожило.

Грубые, мозолистые ладони с силой захлестнули мой рот и талию, выбивая остатки воздуха. Меня рвануло назад, в густую тень плетёного забора, и прямо над ухом раздался вкрадчивый, маслянистый шёпот, от которого кожу обсыпало ледяной крошкой.

— Тихо, тихо, маленькая куропаточка... — просипел противный голос, сочащийся торжеством. — Куда же ты намылилась в мужских портах? Хокон крепко спит, да только глаза у честных воинов и ночью открыты.

Я почувствовала на своей шее его зловонное дыхание, в котором смешались запахи дешёвого эля и гнилых зубов. Чужак прижал меня к себе так крепко, что заживающая рана на спине отозвалась новой вспышкой боли, а его пальцы уже начали жадно блуждать по грубой ткани украденного платья.

— Молчи, и, может, я не потащу тебя обратно к хозяину прямо сейчас, — прохрипел он, и я поняла: этот падальщик решил урвать свой кусок добычи, пока господин видит сны.

Я обмякла в его руках, превращаясь в послушную куклу, и почувствовала, как хватка этого падальщика на миг стала менее настороженной. Он принял мою слабость за полную покорность, и в его горле родился довольный, клокочущий смешок.

— Так-то лучше, птичка, — просипел он, толкая меня в сторону почерневшего остова старого сарая, стоявшего на самом отшибе.

Он тащил меня, воровато озираясь, а я едва переставляла ноги, подавляя тошноту и жгучую боль, что полосовала нутро.

— Не артачься, а… сапоги не по ноге… скидывай давай… вот так-то лучше… — оставив босой, он потащил меня дальше.

Каждое его прикосновение к моим плечам казалось прикосновением склизкой змеи, но внутри меня, под слоем ледяного оцепенения, уже разгоралось иное пламя. Мои пальцы, скрытые широкими складками чужого платья, медленно и верно нащупывали рукоять кинжала, пристегнутого к мужскому поясу под тканью. Холодная сталь отозвалась в ладони как единственный верный союзник.

Мы вошли в затхлую полутьму сарая, пахнущую прелым сеном и пылью.

Когда дверь сарая захлопнулась, тьма сомкнулась не сразу. Глаза привыкали медленно, и сначала я различила лишь движение — тени, дыхание, напряжённую тишину.

Потом увидела лица.

Их было несколько. Мужчины. Связанные, измождённые, но не покорённые. Один — высокий, широкоплечий, с тёмной бородой и прямой спиной, сидел ближе всех к двери. Даже скованный, он держался иначе — не как пленник, а как человек, вынужденный ждать. Его взгляд встретил мой сразу, спокойно, без суеты.

— Тихо, — сказал он едва слышно на плохом языке галл-верла, не шевелясь. — Делай вид, что боишься.

Охранник вошёл, насвистывая, тяжело ступая по утоптанной земле. Свет полосой упал на его лицо — самодовольное, ленивое. Он не видел цепей как угрозу. Он видел только свою власть.

— Шевелись, — буркнул стражник, дёргая меня за руку и усмехаясь. — Хорошо, что я буду только вторым. Не люблю ждать, когда от веселья остаётся одна усталость. Он радовался, спешил, торопливо шарил по поясу, думая лишь о скором удовольствии и забыв о всякой осторожности.

Ругаясь, потянул меня к себе, дёрнул за подол юбки, пытаясь задрать ткань, словно уже был полным хозяином моей судьбы.

Я напряглась и сжала в своей руке кинжал. В углу сарая звякнули цепями, стражник отвлекся на минуту, этого мне хватило, чтобы незаметно стащить у него ключи от цепей пленников.

В ту же секунду один из пленников рванулся вперёд. Не с криком, не с яростью — молча, всей массой тела. Он врезался в дана, сбивая его с ног, как падает дерево, подрубленное у корня. В тот же миг другой пленник ударил снизу, под колени, третий обхватил руки.

Я видела это словно сквозь воду — быстро, чётко, без суеты.

Дан захрипел, пытаясь вырваться, но мужчина уже держал его. Не за горло — за грудь, прижав так, что тот не мог ни вдохнуть, ни закричать. Его сила была спокойной и страшной.

— Всё, — выдохнул он, — Тихо...

Сопротивление длилось недолго. Тело обмякло, тяжело осело на землю. Кто-то быстро вырвал нож, кто-то проверил пульс.

Наступила тишина.

Я стояла, не в силах двинуться, и смотрела на них — на этих людей в цепях, которые только что действовали как единое целое.