— Вот именно.

Он снова повернулся ко мне.

— Ты хочешь, чтобы я сказал, что семь лет назад поступил бы точно так же, если бы знал наверняка, что они останутся людьми?

— Я хочу, чтобы ты сам понял ответ.

— Не знаю.

Я нахмурилась.

— Что?

— Не знаю, Алира.

В его голосе впервые за весь разговор появилась резкость, но направлена она была не на меня.

— Я могу сейчас сказать правильные слова. Что отказался бы от титула, послал Совет к черту и уехал с вами. Это именно то, что я должен был сделать. Но если ты спрашиваешь, каким выбором закончил бы тот Кайран, который стоял в Совете семь лет назад, я не имею права врать.

Он замолчал.

Потом продолжил тише:

— Я не знаю.

Этот ответ оказался тяжелее ожидаемого.

И честнее.

Я отошла к окну с другой стороны.

— Значит, Леон прав.

— В чем?

— Серебряный волк изменил все.

— Нет.

— Ты сам сказал детям, что если бы знал, не бросил бы.

— Я сказал правду.

— Значит, особенность сделала их достойными выбора?

Кайран резко повернулся.

— Нет.

— Тогда объясни разницу.

— Разница в том, что сейчас я другой человек.

— Удобно.

— Я знаю, как звучит.

— Не думаю.

Он подошел ближе.

— Ты хочешь услышать, что серебряная шерсть не имеет значения. И сейчас для меня это правда. Но семь лет назад я жил внутри системы, в которой наследник Альфы обязан иметь зверя. Я принимал это как закон природы. Не задавался вопросом, почему. Не спрашивал, что будет с детьми, если они не подходят под требования. Просто считал, что личная жизнь Альфы должна соответствовать интересам стаи.

— Ты говоришь как Совет.

— Потому что был его частью.

— Ты был выше Совета.

— Формально.

— И реально, когда хотел.

Кайран не стал спорить.

— Да.

Я подошла к столу и собрала крошки ладонью. Глупое движение. Просто нужно было чем-то занять руки.

— В тот вечер ты сказал мне, что пытаешься не допустить войны. Потом сказал, что все временно. Что если звери проснутся позже, ты вернешь вопрос.

Кайран закрыл глаза.

Он помнил.

— Ты понимаешь, насколько чудовищно это звучит сейчас?

— Да.

— Ты не сказал: "Они мои дети, даже если останутся людьми". Ты сказал: "Если они станут подходящими, мы попробуем снова".

Он оперся руками о спинку стула.

— Да.

— Вот что ты сделал.

Я больше не повышала голос.

Мне не хотелось.

Наконец-то можно было произносить вещи без необходимости пробивать ими его защиту.

Защиты не было.

— Ты не отказался от троих серебряных волков, потому что не знал, что они серебряные. Ты отказался от троих слабых, как тебе тогда казалось, детей.

Кайран побледнел.

— Да.

— И вот это ты должен помнить каждый раз, когда захочешь сказать, что Велара тебя обманула.

— Я буду помнить.

— Каждый раз, когда Совет начнет объяснять, что решение было принято на основании неверных сведений.

— Да.

— Каждый раз, когда кто-нибудь скажет, что теперь все можно исправить, потому что дети оказались ценными.

Он выпрямился.

— Не говори так.

— Почему? Неприятно?

— Потому что я не считаю их ценными только из-за силы.

— Сейчас не считаешь.

— Сейчас.

— А тогда считал бесполезными?

Кайран резко вдохнул.

Я увидела, что ударила больно.

Но останавливаться не стала.

— Ответь.

— Я никогда не называл их бесполезными.

— Слова не главное.

Он долго смотрел на меня.

— Тогда да.

Тишина.

Наверху что-то упало.

Потом Марк громко сказал:

— Это не я!

Я почти рассмеялась.

Лея ответила что-то неразборчивое.

Леон шикнул на обоих.

Обычная жизнь.

Кайран слышал ее тоже.

— Я думал, что дети без зверя станут уязвимостью правящего рода, — сказал он. — Это почти то же самое.

— Почти?

— Нет. Не почти.

Он медленно сел обратно.

— То же самое.

Я впервые увидела на его лице не просто вину.

Что-то глубже.

Отвращение к собственному прежнему решению.

Раньше Кайран сожалел о последствиях.

Теперь, кажется, начинал понимать саму основу.

— Мне было проще думать, что ошибка в том, что мы неправильно определили их природу, — сказал он.

Я не ответила.

— Когда Леон обратился, первая мысль была: если бы я знал.

— Я поняла.

— Потом появились записи. И я снова подумал то же самое. Если Велара знала, если Совет мог знать, если страницы вырезали, значит, решение было принято на ложном основании.

— И тебе стало легче.

Кайран посмотрел прямо.

— Да.

Признание прозвучало почти беззвучно.

— На несколько часов. Может, меньше. Но стало.

Я села напротив.

— Потому что тогда ты не предатель, а жертва обмана.

— Да.

— И очень хочется оказаться жертвой.

— Оказалось.

Я поджала губы.

Кайран продолжил:

— Это не значит, что я не хочу выяснить, кто и зачем убрал страницы.

— Конечно нужно выяснить.

— Но теперь понимаю разницу.

— Какую?

Он посмотрел наверх, откуда снова донеслись голоса детей.

— Если Велара действительно скрыла закон, она виновна в том, что намеренно лишила нас информации. Но моя вина не начинается там, где начинается ее.

Я ничего не сказала.

— Я должен был выбрать детей, даже если никакой другой информации не существовало.

Вот.

Наконец.

Не "если бы знал".

Не "Совет вынудил".

Не "стая могла расколоться".

Просто дети.

— Да, — ответила я.

Кайран опустил голову.

— Если бы они действительно были обычными людьми, это ничего бы не изменило в том, что я должен был сделать.

— Да.

— И если бы сейчас у них не было никаких способностей...

Он замолчал.

Я ждала.

— Я все равно должен был приехать раньше.

Неожиданно стало больно.

Не остро, как раньше.

Скорее устало.

— Да.

— Не через семь лет.

— Да.

— Не после зова.

— Да.

— Я знаю, что это уже ничего не исправляет.

Я посмотрела на него.

— Почему ты не приехал?

Вопрос мы уже обсуждали.

Но теперь я хотела услышать ответ после всего сказанного.

Кайран задумался.

— Сначала потому, что был уверен: если приеду, только сделаю хуже. Ты ясно сказала, что не хочешь меня видеть. Я решил уважать это.

— Это звучит почти благородно.

— Знаю.

Он усмехнулся без радости.

— Потом прошел год. Потом второй. Оскар говорил, что дети здоровы. Мавена иногда передавала то же самое. Я спрашивал только об этом.

— Почему только?

— Потому что если бы спросил больше, пришлось бы признать, что хочу знать.

— И?

— А если хочу знать, значит, должен что-то делать.

Я смотрела на него.

— Очень удобно.

— Да.

— Ты не приезжал не из уважения ко мне.

— Не только.

— А потому что боялся увидеть, как мы живем.

Кайран кивнул.

— Боялся увидеть последствия.

— Насколько все плохо?

— Или хорошо.

Это меня остановило.

— Хорошо?

— Да.

Он провел пальцами по краю стола.

— Если бы вам было плохо, я мог бы убедить себя, что нужен. Приехать, привезти деньги, защиту, решить проблемы и снова почувствовать себя человеком, который что-то исправляет.

Я молчала.

— А если вам хорошо без меня...

Он не договорил.

Не требовалось.

— Тогда ты не нужен.

— Да.

— И оказалось, что именно так.

— Да.

Слишком много честности за один день.

Я чувствовала себя выжатой.

— Мы не были счастливы каждую минуту, — сказала я. — Не надо романтизировать.

— Я не...

— Первые годы были тяжелыми. Очень. Я иногда плакала от усталости в кладовой, потому что там дети не видели. Иногда ненавидела тебя так сильно, что сама себя пугалась. Иногда завидовала любой женщине, которая могла просто передать ребенка мужу и поспать два часа.