Аграфена Тихоновна поставила стакан на блюдце. Звон был негромкий, но отчётливый.

— Аннушка. — Голос тёщи был спокоен: тот ровный, холодный спокойный, который у неё означал последнюю стадию перед взрывом. — Ты это всерьёз?

— Всерьёз, бабушка.

— В столице. Одна. Без семьи. Девица. На курсы.

— Да.

— Покойная мама не одобрила бы.

— Покойная мама хотела, чтобы я была счастлива.

Аграфена сжала губы. Это была единственная физическая реакция, которую она себе позволила, но в ней уместилось содержание целой проповеди. Маленькая, сухая, прямая, в чёрном платье вечного траура, она сидела напротив внучки как памятник тому порядку вещей, при котором девицы из купеческих семей выходили замуж в восемнадцать лет и думали не о курсах, а о приданом.

— В столице, — произнесла она, — девицы теряют всякий стыд. Это я тебе говорю не со слов чужих людей, а со слов покойного Семёна Матвеича, который в Петербурге бывал и видел. Они, Аннушка, ходят на собрания. Они читают. Они перестают ходить в церковь. Замуж их никто не берёт, и они живут одни до старости в петербургских комнатах, за пять рублей в месяц, и гордятся этим.

— Бабушка…

— Я не кончила. Дай мне договорить, Аннушка, а потом говори что хочешь. — Пауза. — Если ты уедешь, я за тебя буду молиться каждый день. Не от радости, а от страха. Ты, девочка, не понимаешь, что значит быть одной в чужом городе. Я понимаю. Я была одна после смерти Семёна, и мне было пятьдесят четыре, а тебе девятнадцать. Ты рано осталась без матери. Ты не знаешь, как это.

Она замолчала. Николай сосредоточенно изучал пирог. Прохор стоял с чайником так, как будто его парализовало.

Я выдержал четыре секунды тишины. Не три и не пять. Четыре. Ровно столько, чтобы Аграфена поняла, что я её выслушал, и ровно столько, чтобы Анна не подумала, что я колеблюсь.

— Анна поедет.

Аграфена повернулась ко мне. Тёмные глаза, острые, без слёз.

— Павлуша.

— Она поедет, Аграфена Тихоновна. Я так решил.

Тишина. Потом Аграфена молча поднялась, молча перекрестилась на икону в углу и молча вышла из столовой. Прямая спина. Тёмное платье. Скрип половицы в коридоре. Дверь комнаты. Щёлк.

Николай поднял голову от пирога.

— Отец, — произнёс он тихо. — Правильно.

Это было первое слово, которое Николай произнёс за ужином. И оно весило больше, чем всё, что за этим столом было сказано до него.

Утром следующего дня, до завтрака, Аграфена пришла ко мне в кабинет.

Она стучала. Аграфена Тихоновна Хлудова всегда стучала, даже в те времена, когда Стрешнев настоящий был жив и она считала этот дом, по материнскому праву, наполовину своим. Постучала и вошла, не дожидаясь ответа. Это был её формат: учтивость на входе, власть на исполнении.

— Павлуша. Поговорим.

Я встал из-за стола. Предложил стул. Она села, расправила юбку одним коротким движением (у неё всегда: один жест, не два) и уставилась на меня в упор.

— Ты вчера меня не выслушал.

— Я выслушал, Аграфена Тихоновна. Всё, до последнего слова.

— Ты не выслушал. Ты решил заранее. И ждал, пока я договорю, как ждут, пока скрипучая дверь перестанет скрипеть.

Она была права. Я мог бы ей соврать, но Аграфену обманывать бессмысленно: ей шестьдесят четыре года, она пережила мужа, дочь, двух зятьёв и одну холерную эпидемию. Человека, который прожил столько, не обманешь. Можно только уважать.

— Вы правы, — признал я. — Я решил заранее. И вот почему.

— Слушаю.

— Аграфена Тихоновна. Вы умная женщина. Вы знаете это, и я знаю это, и весь Бережанск это знает, хотя в этом городе женский ум принято скрывать, как контрабанду. Так вот: Анна умна. Умнее большинства мужчин в Бережанске, кроме, может быть, вас. Запирать её здесь, выдавать замуж без образования, за какого-нибудь купеческого сына, который будет пить и проигрывать, как пил и проигрывал настоящий Стрешнев…

Я осёкся. На секунду. Мысленно выругался: «настоящий Стрешнев» чуть не слетело с языка в его буквальном значении. Поправился.

— … как пил и проигрывал я сам. До того, как изменился.

Аграфена молча смотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Не удивление. Не гнев. Что-то похожее на внимательность хирурга, который только что заметил в пациенте нечто неожиданное.

— Ты сам это признаёшь, Павлуша?

— Признаю.

— Лиза не жаловалась.

— Лиза всё видела и плакала.

Пауза. Длинная. Аграфена сцепила руки на коленях. Пальцы у неё были сильные, крестьянские по происхождению (Хлудовы когда-то были посадскими), и они побелели от сжатия.

— Ты стал другой, Павлуша. Лиза бы тебя не узнала.

— Я знаю.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она помолчала ещё. Потом достала из кармана платок, промокнула глаза (сухие, но жест был привычный, автоматический), убрала платок. Встала.

— Против не пойду. Коли ты так говоришь.

— Спасибо, Аграфена Тихоновна.

— Не благодари. — У двери обернулась. — Если с Аннушкой что случится, Павлуша, я тебя прокляну. По-настоящему.

— Я знаю.

Она вышла. Я сел. Потёр переносицу. Подумал: в XXI веке конфликт с тёщей решается разводом. В XIX веке он решается вот так: двумя людьми в комнате, прямым взглядом и словом «прокляну», которое в устах Аграфены Тихоновны Хлудовой звучало не как фигура речи, а как пункт договора.

Через три дня я попросил Вебера выписать Анне медицинскую справку. Это было формальное требование Бестужевских курсов: каждая поступающая обязана представить свидетельство о здоровье от врача.

Осмотр занял двадцать минут. Вебер принял Анну в земской больнице, в своём кабинете: маленькая комната с запахом карболки, портрет Пирогова на стене (единственное украшение), шкаф с инструментами, окно, заставленное склянками. Анна вошла собранная, без волнения. Вебер попросил разрешения (он всегда спрашивал, даже у детей), прослушал дыхание, проверил зрение по таблице, измерил пульс. Записал.

Я ждал в коридоре. Когда Анна вышла и прошла мимо (пообещав встретить меня дома), Вебер поманил меня из дверей кабинета.

— Здорова, Павел Андреевич. Сердце, лёгкие, зрение. Всё в порядке. Справку подпишу и отдам завтра.

— Спасибо, Карл Иванович.

Он поправил пенсне левой рукой (правую, по хирургической привычке, всегда держал «чистой») и добавил:

— Она слишком умна для уездного города. Вы правильно делаете.

— Вы уже второй человек, который мне это говорит.

— Кто первый?

— Аграфена Тихоновна. Только она использовала слово «грех».

Вебер коротко кивнул, один раз.

— Между «грехом» и «правильно» в России всегда расстояние в одно поколение.

Он сказал это спокойно, без горечи, как медицинский факт. Потом замолчал. Я почувствовал, что он хочет добавить что-то ещё, и подождал. Вебер снял пенсне, повертел его в длинных пальцах, надел обратно.

— Павел Андреевич. Я бы сам уехал, если бы мог.

Фраза была тихая, произнесённая тем ровным голосом, каким Вебер обычно диктовал рецепты. Но за ней стояло тридцать лет жизни в уездном городе, где его звали «немцем» чаще, чем «доктором», где земская аптека два года работала без хлороформа, где жена умерла от холеры (ирония судьбы, которую он сам мне рассказал весной), где за двадцать лет он не получил ни одного повышения и ни одной благодарности от губернского начальства.

Я посмотрел на него.

— Карл Иванович. Не уезжайте.

— Я не уеду. Куда мне.

— Не «куда вам». Вы мне нужны. Здесь. В Бережанске. Через два года у нас будет нормальная больница, с хлороформом, с настоящей операционной, с двумя фельдшерами. Я вам это обещаю.

Вебер снова кивнул, на этот раз медленнее.

— Я запомню, Павел Андреевич. Не как обещание, а как диагноз. Вы, кажется, болеете строительством. Это заразно.

Вечером двадцать пятого числа мы с Анной сидели на веранде.