— Качество, Александр Васильевич?

— Первого сорта, Павел Андреевич. Из двухсот сорока штук, которые я сейчас достану, второго сорта будет десять, может быть, пятнадцать. Это норма для пробного обжига. Когда работа пойдёт серийно, второсортный кирпич сократится до пяти-семи процентов.

— Марка?

— Марка «Б» — для несущих конструкций. По второму подходу я сделаю из той же глины марку «А», это кирпич для поверхностных кладок. Для них режим обжига другой — десять часов при девятьсот пятидесяти градусах. Тоже выйдет.

Хомутов говорил ровно, как инженер, не как изобретатель; но в его спокойном голосе, я видел, дрожала тонкая нота, которую он много лет подавлял по профессиональной привычке. Он только что вытащил из своей опытной печи первый кирпич, сделанный из бережанской глины по его проекту. Ему это далось не только трудом.

Я передал кирпич Николаю. Николай взял осторожно. Подержал. Понюхал (совершенно без позы, по детскому внутреннему движению — кирпич ещё пахнул тёплой глиной). Провёл пальцем по шершавой стороне. Постучал тоже, в ребро.

— Звенит хорошо, — произнёс он.

Хомутов чуть склонил голову. Это был его знак «да».

Николай вернул кирпич мне. Я передал его Морозкину.

Морозкин взял. Долго держал в руках. Не постукивал, не тряс. Просто держал, пальцами водил по поверхности, как слепой, читающий знаки. Поднёс ближе к лицу. Понюхал — не с любопытством, как Николай, а с той особой купеческой манерой, по которой в русском уезде проверяют правильность обжига: если пахнет сухой глиной без примеси дымной гари — правильно; если пахнет горелым — недогар или пересушка.

Он понюхал. Ещё раз. Выдохнул.

Потом он, по-прежнему держа кирпич в правой руке, сел на скамью у стены сарая. Не опустился — сел, медленно, как опускаются люди, у которых ноги вдруг перестают держать от какого-то внутреннего давления.

Три секунды молчал.

Потом, тихо, куда-то в кирпич:

— Отец не дожил.

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду то самое, что только что рассказал в санях. Хомутов — который сцены в санях не слышал — озадаченно посмотрел на Морозкина, потом на меня. Я коротко мотнул головой: не спрашивайте, он объяснит сам, если захочет.

Морозкин поднял глаза. Смотрел в пространство сарая.

— В пятьдесят седьмом отец попробовал первый раз поставить кирпичную закупку через Глинки — Гордеев-старший сорвал поставку. В шестьдесят четвёртом второй раз попробовал. Построил склад у Нижней пристани. Гордеев-старший этот склад поджёг. Я тогда был маленький — пять лет. Помню пожар. Помню, как мама кричала. Помню, как отец стоял у горящего склада всю ночь, до рассвета, и плакал молча. За год после этого батя сник, начал болеть. В шестьдесят пятом умер. Я молодой был тогда. Мне старший брат перед смертью батя сказал: «Савва, не берись за это, если нет сил держать». Я взялся за другое — за скобяное дело, за хлеб, за рогожи. За кирпич не брался двадцать лет. Ждал. Думал — батино дело не моё, не сложилось, так тому и быть.

Он посмотрел на кирпич в руке.

— Оказалось, сложилось.

Хомутов смотрел на Морозкина и молчал. Николай тоже. Я тоже. В сарае слышно было потрескивание углей в топке и тихий звон чайника, который Хомутов поставил на плиту двадцать минут назад и давно уже можно было бы снять.

Морозкин молча встал, подошёл обратно к Хомутову, вернул ему кирпич. Хомутов принял его двумя руками.

— Спасибо, Александр Васильевич, — тихо произнёс Морозкин. — Это первый. Я его сохраню. Разрешите?

— Конечно, Савва Парфёнович.

Хомутов завернул кирпич в кусок чистой холстины, передал Морозкину. Тот молча убрал в свою сумку.

Мы с Николаем промолчали всю эту сцену. После неё — такой же тишиной. Никто не сказал ни слова, пока Хомутов не снял чайник с плиты и не поставил заварку. Это была его профессиональная деликатность: дать минуту тишины, когда она нужна, и потом заварить чай.

Чай пили у стола в углу сарая. Хомутов налил всем. Поставил на стол сушки (привезённые им из Бережанска), хлеб, кусок сыра от вдовы Мироновой.

— Александр Васильевич. — Я отпил первый глоток. — Теперь — практическое. Сроки.

— Слушаю.

— Кольцевая печь готова на сколько процентов?

— На сорок. Фундамент, нижняя обкладка, первый ряд камер. На это ушло лето и ранняя осень. Вторая половина октября не считается — грунт уже схватывался по ночам, нельзя было класть раствор.

— Первая партия из неё?

— При идеальной погоде — в марте. Начнём кладку при первой оттепели, середина февраля. Три недели на дом печи, неделя на сушку, две недели на прогрев. Итого к двадцатому марта — можно первый обжиг. Двенадцать партий до ноября, четырнадцать дней на каждую. Итого около пятисот тысяч кирпичей за сезон.

— Рабочие?

— Двадцать два человека к марту. Я уже начал вербовать — через Савву Парфёновича, у кочубеевских мещан в Тихой Пристани. Четверо уже согласились устно. Остальные — до февраля наберу. С каменщиками сложнее, надо из Казани, но у меня там есть люди.

Я отпил ещё.

— Александр Васильевич. Вопрос.

— Слушаю.

— У нас с вами по первоначальному договору — вы на три месяца, до Николина дня. Это уже прошло. Я хочу продлить на год. Я прошу вас остаться до декабря восемьсот восемьдесят второго.

Хомутов внимательно выслушал, отставил чашку.

— На каких условиях, Павел Андреевич?

— На тех же, что были — плюс пятнадцать рублей сверху в месяц. Итого восемьдесят пять в месяц с квартирой и питанием.

Хомутов помолчал.

— Восемьдесят пять — это не деньги инженера моего уровня. Но я за этим не гнался. Мне — интересно. Я никогда не строил кольцевую печь Гофмана своими руками. У меня в практике были — от заказа до завершения третьими — восемь кирпичных заводов, но все были старого типа, с периодическими печами. Этот — первый моего полного ведения, и первый Гофмана. Мне его доделать хочется больше, чем лишние пятьдесят рублей в Нижнем.

— Значит, договорились?

— Договорились.

Он протянул руку. Я пожал.

У меня в двадцать первом веке один жест рукопожатия стоил, как правило, сорок минут согласования с юридическим отделом, потому что потом требовалось подписать бумаги с ответственностью за каждое слово. Здесь, в восемьсот восемьдесят первом году, в сарае при кирпичном заводе в пятнадцати верстах от Бережанска, рукопожатие купца второй гильдии и инженера-консультанта стоило как минимум столько же, сколько там — а может быть, и больше. Потому что бумаги мы оформим позже, через Сычёва, для порядка. А дело — уже сделано.

— Николай Павлович, — произнёс Хомутов, поворачиваясь к моему сыну.

Николай поднял голову.

— Николай Павлович. У меня к вам тоже предложение. Я думаю, вы его обдумайте и матушке папе вашему скажете через недельку-другую. Если вы по весне — ну, скажем, с первого мая до первого июня — захотите у меня на площадке побыть, я бы вас взял. Бесплатно — то есть денег я вам не буду платить, но и ничего с вас не возьму. Вы посмотрите, как кирпичное дело идёт живьём. Не по книге. Для инженера будущего это полезнее, чем месяц в училище по книжке. Только если это не помешает гимназическим занятиям.

Николай покраснел. Это был знакомый мне ракитинский румянец на его бледной гимназической коже.

— Александр Васильевич. Я бы… я бы хотел. Если папа разрешит.

Я взглянул на Николая.

— Коля, — произнёс я, — если ты к маю всё ещё будешь хотеть — разрешу. Подумай до весны. Это не срочно.

— Подумаю.

— И, Коля, — добавил я, — если пойдёшь — будешь работать, как работает Александр Васильевич. Бездельничать не получится.

— Я не собираюсь бездельничать.

Хомутов хмыкнул. Это был его знак одобрения, который я к декабрю уже безошибочно читал.

Вечером того же дня, у маленького костра за сараем, четверо хомутовских людей, оставшихся зимовать в Глинках, сидели кружком с жестяными кружками и кусками хлеба.