Я сошёл вниз к ужину. Николай уже был в столовой. Глафира подала щи.

Я ел медленно.

Николай посмотрел на меня.

— Папа. Ты молчишь больше обычного.

— Думаю, Коля.

— Что-то случилось?

— Сегодня в суде выиграли для Варвары Алексеевны Рязанцевой дело. Это — хорошо. И по почте получил письмо, по которому надо будет думать два дня. Это — сложно. А так — ничего.

— Хорошо.

Он не стал расспрашивать. Такое у Николая было с осени: он уже научился понимать, когда отец не хочет говорить, и не давил. Ели молча.

После ужина я поднялся наверх. Уснул не быстро — часа два ещё лежал, слушая, как за окном тихо идёт снег.

Двадцать первого декабря, в среду утром, в управе я застал Сычёва раньше обычного — он пришёл в половине восьмого, хотя официально начинал в девять. Это у него было: когда назавтра ожидалось большое дело, Сычёв приходил раньше и разбирал мелкие вопросы заранее, чтобы большое принять с чистым столом.

— Фёдор Игнатьич.

— Павел Андреевич.

— Присядьте.

Он сел. Я тоже сел. Положил перед ним два листа — черновики, которые я набросал ночью в три пункта.

— Три поручения. Все — по личным делам, не городским. Документы делаем от моего имени, расходы — из моих личных средств. В приходо-расходной книге управы — не отражать.

— Слушаю.

— Первое. Перевод из моих личных средств трёх тысяч рублей в Сохранную казну Государственного банка, в опёку на имя малолетнего Сергея Павловича Алтуфьева, с условием: вклад не трогать до достижения совершеннолетия, то есть до четырнадцатого сентября тысяча восемьсот девяносто пятого года, начисление пяти процентов годовых. Документы оформляем через нижегородское отделение банка, через Бутурлина — он ближайший.

Сычёв записывал. Не спросил, кто такой Сергей Павлович Алтуфьев. Если у него были на это вопросы, он их задал самому себе — и, скорее всего, уже знал ответ из настоящей книги «Личные счета», в которую заглядывал по моим поручениям по другим поводам.

— Второе. Единовременная выплата Екатерине Львовне Алтуфьевой, Москва, Поварская улица, дом вдовы Мещерской, пятьсот рублей через того же Бутурлина. С формулировкой в сопроводительной записке: «в знак прощания и благодарности за прошлые годы». Без подписи. Только штамп поверенного.

— Записано.

— Третье. Коротко письмо Бутурлину, которое я сейчас напишу сам: с сегодняшнего дня прекратить ежемесячные платежи Екатерине Львовне Алтуфьевой. Последняя выплата — декабрьская, уже переведена. С января восемьсот восемьдесят второго года — переводы не производить. Бутурлин поймёт. Если ему потребуется разъяснение — пусть обратится ко мне лично.

— Записано.

Сычёв снял пенсне, протёр, надел.

— Павел Андреевич. Документы будут готовы к субботе. Это — три рабочих дня. Я сам съезжу в Нижний, чтобы не рисковать почтовыми задержками к Рождеству. В субботу вечером смогу доложить о выполнении.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич.

— Павел Андреевич.

— Да.

— Вы не обязаны объяснять мне ничего. Я это понимаю. Но — если понадобится разговор, я здесь.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич. Пока — не нужно.

— Понял.

Он взял бумаги и вышел. Я остался в кабинете. Сел к столу, достал чистый лист, обмакнул перо и начал писать письмо Бутурлину. Это оказалось легче всего — сухое деловое письмо, в пять строк, без отступлений. Запечатал. Отдал Сычёву через Никифора.

Оставалось главное — письмо Катерине.

Его я решил писать не в управе. Дома.

Двадцать второго декабря, в четверг вечером, я сел за свой домашний стол после ужина. Ужинал опять с Николаем; на этот раз мы успели коротко поговорить о его гимназических экзаменах — латынь во вторник, геометрия в пятницу, и ещё три предмета в понедельник. Николай учился хорошо, спокойно. Я его похвалил; он принял похвалу просто, как принимают её мальчики его возраста.

Поднявшись, я зажёг обе свечи (стало привычкой держать на столе две: одна догорала за час работы, и я продолжал на второй без паузы).

Первая страница ушла в корзину. Я начал её с «Любезная Екатерина Львовна», и когда доехал до середины страницы, понял, что пишу не то. Слишком тепло для письма, в котором я отпускаю человека; слишком формально для человека, с которым у настоящего Стрешнева было семь лет связи. Зачеркнул крест-накрест. Бросил.

Вторая страница ушла в корзину на третьем абзаце. Я попытался начать с делового обзора обстоятельств, перечислить свои действия (перевод в Сохранную казну, выплата, прекращение ежемесячных платежей), и только потом перейти к её просьбе. Получалось, что я — бухгалтер, подводящий годовой итог отношениям. Не то. Бросил.

Третий лист получился.

Я писал его час. Не быстро — в такой задаче спешки не было, а спешить я не собирался. Писал с паузами, по абзацу, перечитывал каждый абзац, иногда поправлял одно слово, чаще оставлял как вышло.

'Екатерина Львовна.

Ваше письмо от семнадцатого декабря получил двадцатого. Ответ даю двадцать второго, чтобы успело прийти до Рождества — как Вы просите.

Считаю предложение Архипа Нилыча Подлипского — правильным. И для Серёжи, и для Вас. Принимайте. Я не буду этому противиться ни в одном пункте: ни по фамилии, ни по вере, ни по опеке, ни по разрыву переписки и платежей. Он имеет на это право. У него в семье один отец — это его порядок, и этот порядок — верный. Не для всех, но для такой семьи, как его, — верный.

Про Архипа Нилыча передайте ему от меня одно: пусть с Серёжей обращается как с собственным сыном. Если я узнаю — а через тысячу вёрст узнаю, у меня есть для этого люди, — что он Серёжу обижает, то это будет плохо для него. Это не угроза, Екатерина Львовна, это предупреждение, по которому человек Подлипского рода себя расценит правильно. А если он Серёжу полюбит — а у меня основания думать, что полюбит, Вы пишете, что он про кубики говорил не из вежливости, — то пусть знает: у него теперь хороший мальчик.

Теперь о делах.

Сегодня, двадцать первого декабря, я поручил моему поверенному Бутурлину в Нижнем следующие три действия:

Первое — перевод трёх тысяч рублей в Сохранную казну Государственного банка, на имя малолетнего Сергея Павловича, в опёку, под пять процентов годовых, с условием: деньги не трогать до его совершеннолетия (до четырнадцатого сентября тысяча восемьсот девяносто пятого года). К его восемнадцатилетию сумма с процентами вырастет примерно до шести тысяч. Это — личные деньги из моих средств. Документы об опеке придут к Вам через Бутурлина в начале января. Храните их до того времени, когда передадите Серёже вместе с совершеннолетием. Архип Нилыч на эти деньги права не имеет, они — Серёжины.

Второе — единовременная выплата Вам пятисот рублей, через того же Бутурлина. Формулировка в сопроводительной записке: «в знак прощания и благодарности за прошлые годы». Распорядитесь как найдёте нужным: на приданое, на свадьбу, на Серёжину одежду, на что угодно. Я в это не вмешиваюсь.

Третье — прекращение ежемесячных переводов. Декабрьская выплата, сорок рублей, уже отправлена — Вы её получите в обычные сроки, как всегда. С января восемьсот восемьдесят второго года платежей больше не будет. По Подлипскому условию — правильно. По моему — тоже.

Одна последняя вещь — о Серёже, и о том, что Вы ему в будущем сможете сказать.

Когда подрастёт — говорите ему правду. Что был другой отец, биологический, жил в Бережанске, работал в городской управе, умер молодым (молодым — в глазах взрослого ребёнка, я надеюсь, это будет правдой; а если нет — то значит, не очень молодым, но всё равно — раньше, чем привычно в таких вещах). Что любил его на расстоянии. Что оставил на жизнь и на образование. Имя моё — можете называть, если спросит. Но настаивать — не надо. Серёже отец — тот, кто его растит. У него это Архип Нилыч, и это, я думаю, хорошо.

Если в восемнадцать или в двадцать один он сам решит найти меня и увидеть — я буду рад. Если не решит — буду рад за его жизнь с другим отцом, который, Вы правы, по моим ощущениям, его уже любит. Не смейтесь надо мной, Екатерина Львовна, но ощущения в таких вещах — вещь точная. Вы правильно это видите.