Первые полчаса Николай молчал. Он смотрел по сторонам с тем особым вниманием, с каким шестнадцатилетний горожанин впервые за много лет оказывается за городской чертой. Волга виднелась слева — серая, полузамёрзшая у берегов, ещё не ставшая. Берёзы по обочинам стояли голые, чёрные, с белыми тонкими шапочками на каждой ветке. Пахло холодным деревом, лошадью и тем особым запахом дыма из сельских труб, который в ноябре несёт за собой что-то очень русское и очень безутешное одновременно.

Когда мы миновали седьмую версту, Николай заговорил:

— Папа.

— Да.

— А кольцевая печь — это как обычная, но с колесом?

Я на секунду задумался, как бы ему ответить. Я последние два месяца читал по вечерам техническое описание печи Гофмана (брошюра Королевского технического комитета Пруссии, восемьдесят первого года, привёз Хомутов). Понимал её приблизительно. Объяснить мальчику шестнадцати лет, чтобы он понял хотя бы в первом приближении, требовало усилия, с которым Ракитин в своё время в Нижнеярске умел справляться, а Стрешнев, каким он был до меня, — нет.

— Не с колесом. Представь себе круг. На этом круге — несколько камер, штук десять или двенадцать. Каждая камера — маленькая печь. Внутри каждой — сложен кирпич-сырец. Печь работает так: в одной камере — обжиг на полной температуре, тысячу градусов; в соседней — остывание; в третьей — сушка; в четвёртой — загружают новый кирпич. Огонь движется по кругу, от камеры к камере, каждую неделю на одну позицию. Пока он прошёл один полный круг — получили двенадцать партий кирпича. И тепло не теряется: воздух из остывающей камеры идёт греть следующую.

Николай молчал, переваривал.

— То есть, — произнёс он через минуту, — кирпич обжигают не один раз, а непрерывно. И печь не остужают.

— Да.

— Это хитро.

— Да. Это изобретение немца, Фридриха Гофмана, шестидесятых годов. Их в Германии уже несколько сотен. В России начинают строить последние десять лет.

Он подумал ещё.

— Папа. А глина у нас там — хорошая?

— Хомутов говорит: первого сорта. Дальше будет видно. Первую партию обожжём в марте.

На этом он замолчал на следующие полчаса.

III

Площадка в Глинках представляла собой ровное поле у оврага, с трёх сторон окружённое редким лесом. К концу октября здесь уже был фундамент — круглый, выложенный камнем, диаметром около пятнадцати саженей (кольцевая печь — вещь солидная, не меньше городского собора в основании). Над фундаментом стояла временная деревянная кровля, прикрывавшая стройку от дождя. Сараи для рабочих — два, крытых дранкой. Сейчас сараи были заперты: рабочие разъехались по сёлам ещё неделю назад, как и полагалось по осеннему договору.

Хомутов встретил нас у сарая. В тулупе, в огромной шапке, с рукавицами, которые были ему велики, и потому в руке он держал деревянную трость для показа — рукавицы на такой морозной тряске снимать неудобно. Борода под снежной шапкой выглядела особенно отечественно: белое на чёрном, как старинная открытка.

— Павел Андреевич. Николай Павлович.

Николай слегка опешил от обращения по отчеству — ему ещё никто, кроме Глафиры в торжественных случаях, не говорил «Николай Павлович». Но опешил прилично — чуть качнул головой, как взрослый, и протянул руку.

— Александр Васильевич.

Хомутов пожал. Рука у него была тяжёлая, покрасневшая на морозе. Николай свою удержал — не вырвал.

— Смотрите.

Он провёл нас к фундаменту. Тростью показывал — где кольцо камер будет стоять, где вытяжные трубы, где загрузочные люки. Николай слушал. Пошёл вдоль камня, считал проёмы.

— Их двенадцать, — сказал он.

— Двенадцать, — подтвердил Хомутов. — У нас малая кольцевая. Большая была бы шестнадцать или восемнадцать, но на это нужны средства и рабочие. Для начала — двенадцать хорошо. По неделе на камеру — двенадцать партий за тринадцать недель, с переналадкой — четырнадцать. За сезон восемь месяцев — пятьсот тысяч кирпичей. Городу хватит на два года каменного строительства.

Николай посмотрел на ГГ.

— Папа. А рабочих сколько?

— Сейчас двадцать два. На зиму разъехались.

— Где они живут летом?

— Вот в этих сараях.

Николай подошёл к сараю. Глянул в щель. Молча кивнул своим мыслям. Пошёл дальше. Хомутов посмотрел на меня — и хмыкнул. Это было одобрение его инженерного сословия, переданное другому инженеру в присутствии отца этого другого инженера. Я это движение знал за Хомутовым, и оно стоило дороже любых похвал вслух.

— Александр Васильевич, — произнёс я, — сын просит разрешения иногда приезжать. По воскресеньям.

— Пускай приезжает. В декабре и январе тут тихо, можно спокойно показывать всё. Ему будет полезно.

Я кивнул. Николай этого разговора не слышал — он у дальнего края фундамента что-то рассматривал.

IV

Обратная дорога — тише и медленнее. Ерофей пустил лошадь шагом: сани шли по накатанной утренней колее, снег под полозьями пел — тем тонким, почти стеклянным звуком, который в России слышат каждое детство и потом всю жизнь узнают сразу, без объяснений.

Николай сидел рядом со мной, в тулупе, с красными щеками. Он молчал минут двадцать. Потом:

— Папа.

— Да.

— А Хомутов — он откуда знает всё это?

— Строительный институт в Петербурге. Потом — десять лет на трёх кирпичных заводах в Поволжье. Потом — консультации. Это его профессия, Коля.

— Я тоже так хочу.

Я не сразу ответил. В Нижнеярске в своё время у меня был племянник, Мишин сын, который в пятнадцать лет решил стать блогером и снимать игры. Он снимал. У меня ни разу не возникло по этому поводу отцовских чувств — я просто удивлялся. Сейчас сын в чужом теле, в чужом городе, в чужом веке сидел рядом со мной в санях и говорил, что хочет быть инженером, как Хомутов. И это действовало на меня совсем не так, как тот давнишний блогер.

— Коля. Если ты к семнадцати будешь по-прежнему хотеть — можно поступать в петербургский институт гражданских инженеров. Или в рижский политехникум. Или в институт путей сообщения. Каждый из трёх — серьёзное дело.

— Гимназию я закончу в восемьдесят третьем.

— Значит, через два года.

Он подумал.

— Папа.

— Да.

— А ты там… в Нижнеярске… ты же не инженер был?

Я не сразу сообразил, как отвечать. Николай первый раз прямо, без обиняков, поднял тему, которая у нас в доме висела с конца весны. Он не спрашивал «как ты изменился» — он спрашивал «кем ты был там, откуда». Это был другой уровень вопроса.

— Я был администратором. Не строил. Распределял ресурсы, решал, что кому. Это похоже на инженерию, только без железа. Я умею немного того и немного другого. Но Хомутов умеет железо настоящее. Я только слышал о том, как оно должно работать.

— Ты как-то странно про себя сказал — «в Нижнеярске». А потом «там откуда».

— Коля. Это вопрос, на который я тебе сейчас отвечу не до конца. Когда-нибудь расскажу. Не сегодня.

Он кивнул. Не настаивал. Снег под полозьями продолжал петь.

V

В среду третьего ноября, утром, на окнах управы лежало серое ноябрьское утро после настоящей метели — ночной, длинной, снежной. Город завалило по-настоящему. Добросклонов пришёл в полдевятого, в шинели, с промёрзшими бровями. Трогал верхнюю пуговицу мундира чаще обычного.

— Павел Андреевич. Докладываю: ночью обошёл нижний город с двумя городовыми. По поручению.

Он вынул маленькую тетрадь. Тетрадь была в чёрной обложке, очень аккуратная.

— В приходах Никольской церкви и Никитской на Жигулёвской окраине — семей пятнадцать, которые зиму не пройдут, если не помочь. Дров у них — на два-три дня. Окна затыкают тряпьём. В одном доме, у рыбака Семёна Ильича, окна нет вовсе — забрано досками, щели законопачены куделью. Дети босые. В печке — сырой торф, который тлеет, а не горит. Жена Семёна Ильича больна, мужа третий день нет — на льду, пытается ловить мелкую подлёдную рыбу.

Он поднял глаза от тетради.

— Павел Андреевич. Это не жалоба. Это отчёт.