— Значит, мне нужен адвокат.

— Да. И молодой. Не старый и не удобный.

Она слегка приподняла подбородок.

— Почему молодой?

— Потому что старый в уездном городе или работает на Гордеева, или играет в карты с Тарасом Лукичом по пятницам. Молодой ещё не успел обрасти связями, которые вам невыгодны. Ему нужно заработать имя, и он будет работать на вас, а не на свою репутацию у противной стороны.

Варвара помолчала. У неё была собственная манера молчать: не как у Морозкина, взвешивая, а как у человека, который уже знал ответ до вопроса и теперь сверяет его со своим.

— Мне называли имя. Зимин. Из Нижнего Новгорода.

— Зимин, — я произнёс это слово без выражения. — Зимин — очень опытный адвокат. Дорогой, успешный, жёсткий. Не исключено, что в этом самом деле он представляет интересы вашего деверя.

Ридикюль на её коленях замер.

— Вы это знаете?

— Я это предполагаю. Зимин ведёт дела в Нижнем и в Казани. Анатолий Семёнович живёт в Казани. Ваш деверь, когда ему понадобился адвокат, обратится к тому же Зимину, к которому советовали обратиться вам. И Зимин, естественно, выберет клиента, который платит первым.

Варвара не двигалась секунд пять. Потом медленно кивнула, один раз.

— Кого вы советуете?

— Белкин. Артемий Николаевич. Двадцати семи лет, присяжный поверенный, практика в Бережанске два года. Казанский университет, выпуск семьдесят восьмого. Рекомендован Сычёвым, и Сычёв не рекомендует людей, которых не проверил.

— Вы с ним работали?

— Пока нет. Но я хочу, чтобы поработал. И я хочу, чтобы первое серьёзное дело у него было ваше.

— Почему моё?

Вопрос был точный и, пожалуй, ожидаемый. Я подумал секунду. Правда заключалась в том, что в Бережанске 1881 года молодой честолюбивый юрист — это стратегический ресурс, и я не хотел, чтобы Гордеев его перекупил раньше, чем я успею проверить. Но говорить это Варваре вслух было невозможно, и я выбрал версию, в которой Ракитин и Стрешнев совпадали.

— Потому что ваше дело одновременно простое и неоднозначное. Простое — по существу. Неоднозначное — по давлению. Такие дела учат молодых адвокатов быстрее любой академии. И результат в таких делах бывает настоящим. Мне нужны в городе люди, которые умеют получать настоящий результат.

Варвара смотрела на меня. Потом сказала:

— Если вы его рекомендуете, я приму.

И в этой фразе было ровно то, чего я от неё ожидал: ни благодарности, ни просьбы, ни обычного для вдов осторожного «если вы считаете». Было принятие решения и согласие действовать. Это была не клиентка. Это был партнёр, временно оказавшийся по другую сторону стола.

III

Белкин появился в управе через день, в среду восьмого сентября, после обеда. Сычёв привёл его без вывески: просто вошёл в мой кабинет, жуя очередное сушёное яблоко (новый урожай, наконец, дошёл до его карманов), и остановился у двери.

— Павел Андреевич. Артемий Николаевич Белкин.

Я поднял взгляд.

Белкин оказался худой, длинноватый, с неровными бакенбардами (правый был заметно гуще левого — это была не ошибка цирюльника, это была привычка теребить правый бакенбард большим и указательным пальцем, отчего волос там становился жёстче и казался гуще). Очки в тонкой металлической оправе. Сюртук хороший, но не новый, и рукава заметно подшиты: ткань разошлась по локтю и была зашита изнутри аккуратным, экономным швом. Человек, который следит за одеждой, но не может позволить себе менять её ежесезонно. Честолюбивый бедняк или бережливый честолюбец. В практическом смысле одно и то же.

— Артемий Николаевич. Садитесь.

Он сел. Положил на колени кожаную папку. Теребил бакенбард.

— Фёдор Игнатьич передал, что у вас есть дело, Павел Андреевич.

— Есть. Наследственный иск. Вдова покойного фабриканта Рязанцева. Истец — брат покойного, Анатолий Семёнович Рязанцев. Основание иска — предполагаемая «душевная неустойчивость» завещателя. Завещание составлено одиннадцатого февраля прошлого года, у Пивоварова.

Белкин перестал теребить бакенбард. Переложил папку с коленей на стол. Открыл. Достал пустой лист и карандаш.

— Вы позволите записывать?

— Позволяю.

— Сумма спора?

— Фабрика на двести рабочих плюс мануфактурный магазин. Я не знаю точной оценки, но предположительно от сорока до шестидесяти тысяч рублей.

Белкин записал цифру. Лицо его не выразило ничего, но я увидел, как на секунду задержалась рука над бумагой: он представил себе масштаб дела и, вероятно, свой гонорар за него.

— Свидетели?

— Первый — Иван Прокофьевич Зыбин, управляющий мануфактурой, был при составлении. Второй — Курнатовский, нотариальный помощник Пивоварова.

— Курнатовский, — повторил Белкин. И произнёс это таким же ровным тоном, каким я произнёс «Зимин» накануне.

— Вы его знаете?

— В Бережанске все в моём кругу знают Курнатовского. Аккуратный, исполнительный, не самый смелый человек. На него могут надавить. Вопрос в том, кто, и через кого.

— Это и есть вопрос, — сказал я.

Сычёв, стоявший у двери, откусил яблоко.

— Фёдор Игнатьич, — обратился я не оборачиваясь, — запишите: нам нужно знать, кто финансирует иск. Анатолий Семёнович Рязанцев, судя по тому, что я о нём слышал, для такого дела мелковат. Кто-то стоит сзади.

— Запишем, Павел Андреевич.

Белкин перевёл взгляд с Сычёва на меня.

— Павел Андреевич. Вопрос уместный?

— Задавайте.

— Какова ваша роль в этом деле? Вы — голова. Вдова — ваша знакомая. Я — ваш кандидат в её адвокаты. Если я возьмусь, я должен знать: вы в этом деле заказчик, наблюдатель или…

— Рекомендатель. Никаких распоряжений от меня. Ваш клиент — Варвара Алексеевна. Гонорар она платит сама. Я вам не приказываю, я вам обеспечиваю возможность проявить себя.

Белкин чуть медленнее втянул воздух. Теребление бакенбарда возобновилось.

— Понял. Спасибо за ясность.

— Ваш обычный гонорар по такому делу?

— От пятидесяти до ста рублей, в зависимости от сложности. В этом случае я предложу восемьдесят. Половина вперёд, половина после решения суда, безотносительно исхода.

— Разумно.

— Я завтра посещу Варвару Алексеевну. Если она согласна, подпишем соглашение.

— Согласна. Я ей передам, что вы придёте.

Белкин закрыл папку. Встал. У двери обернулся.

— Павел Андреевич. Можно ещё один вопрос?

— Можно.

— Если за иском стоит тот, о ком мы с вами сейчас подумали одновременно, но оба не назвали… это будет долго.

— Это всегда будет долго, Артемий Николаевич. Занимайтесь только тем, что можно доказать. Остальным — займусь я сам.

Он качнул подбородком и вышел.

Сычёв, оставшись со мной наедине, дожевал яблоко и аккуратно сложил черенок в маленькую коробочку, которую держал специально для этого в боковом ящике (коробочка была из-под гвоздичного масла, и Сычёв приспособил её под огрызки, потому что выбрасывать при посторонних ему казалось неприличным).

— Павел Андреевич. Неплохой парень.

— Согласен.

— Нервный.

— Пока это его сильная сторона.

— Как это «пока»?

— Нервность молодого адвоката означает, что он ещё не привык проигрывать. Он не проиграл столько дел, чтобы стать циничным. Пусть начнёт с нашего.

Сычёв задумался. Потом произнёс своё любимое:

— Позвольте заметить.

— Позволяю.

— Выиграть наше дело значит нажить врага в Нижнем Новгороде. Зимин не прощает.

— Я знаю, Фёдор Игнатьич. Но если мы проиграем — у нас в городе будет фабрика, которая перейдёт Гордееву. А с двумя гордеевскими монополиями (пристанью и текстилем) я в Бережанске не уживаюсь.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

— Записано.

IV

Встреча троих состоялась двенадцатого сентября, в пятницу, в комнате для переговоров на первом этаже управы. Комната была та самая, в которой когда-то, при покойном городском голове Копейникове (сорок лет назад), совещались о мерах против холеры. С тех пор комнату использовали редко: в ней стоял длинный стол, шесть стульев, печка, которая зимой топилась, а летом стояла холодной, и потёртый шкаф с подшивками «Губернских ведомостей» за двадцать лет. Запах в комнате был архивный — чернила, старая бумага и немного печной золы.