А дальше наступила тишина. Он больше не делал попыток связаться с ней, а Лера всеми силами старалась убедить себя, что так будет лучше.

На десятый день она поняла, что это безмолвие начало пожирать её. Лера сидела на кухне с чашкой остывшего кофе и смотрела в окно.

За стеклом падал мелкий, противный дождь. Ноябрьский город казался серым и безликим, как её настроение. На столе лежал телефон — чёрный, молчаливый. Она включила его только вчера вечером, после того как девять дней держала выключенным.

Ни одного нового сообщения от Стаса.

Последнее он написал на седьмой день:

«Просто дай знать, если тебе что-то понадобится или если всё-таки наберёшься смелости поговорить».

И всё. Больше ничего. Ни звонков, ни попыток увидеть её. Он действительно отступил.

Лера должна была почувствовать облегчение. Вместо этого внутри образовалась странная, ноющая пустота. Как будто она ждала, что он будет бороться сильнее.

Что будет ломиться в дверь, писать каждый день, доказывать, что не сдаётся. А он вдруг взял и исчез. Тихо. По-мужски. Как она и просила.

Она твердила себе, что рада. Что именно этого и добивалась. Но с каждым днём эта радость становилась всё более фальшивой.На десятый день, когда звук мотора так и не появился, Лера поймала себя на том, что смотрит в окно дольше обычного. Ждёт. И от этого понимания ей стало по-настоящему страшно.

Она подошла к зеркалу в коридоре. На неё смотрела бледная женщина с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами. Лера провела пальцами по щеке, будто проверяя, что это всё ещё она.

— Ты сама этого хотела, — тихо сказала она своему отражению. — Наслаждайся.

Но удовлетворения не было. Была только тяжёлая, липкая тоска.

Вечером она впервые за все эти дни решилась выйти из дома. Надела джинсы, свитер, длинное пальто и вышла в дождь без зонта. Просто шла по мокрым улицам, не разбирая дороги, ноги сами несли её знакомым маршрутом.

Мимо витрин, вдоль которых они когда-то проезжали со Стасом, мимо набережной, где пили кофе. Каждый шаг оживлял в памяти то, что она так старалась забыть.

На мосту она остановилась, облокотившись на холодные перила. Внизу чёрная вода реки медленно несла отражения фонарей. Лера достала телефон и открыла чат со Стасом. Пальцы замерли над клавиатурой.

Она хотела написать. Хоть что-нибудь. «Как ты?» или «Зачем ты приходил каждый день?» или даже просто «Почему перестал?»

Но вместо этого она просто смотрела на последнее его сообщение и чувствовала, как в горле встаёт ком.

— Трус, — прошептала она себе под нос. Не понимая, к кому из них это относится — к нему или к ней.

Когда Лера вернулась домой, было уже темно. Она сбросила с себя мокрую одежду и долго стояла под горячим душем, пытаясь согреться.

Потом вышла, обмотавшись полотенцем, включила только одну лампу в гостиной и села на диван, поджав ноги. Тишина снова навалилась, тяжким грузом на плечи, словно стремясь её раздавить.

Она боялась признаться даже себе, что хочет, чтобы он позвонил, по телефону или в дверь... неважно...Лишь бы нарушил это молчание.

Лера встала, подошла к окну и долго смотрела на пустую улицу. Мотоцикла не было. Только дождь и жёлтый свет фонарей.

— Ну и хорошо, — сказала она вслух, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Значит, так и надо.

Но слова прозвучали фальшиво даже для неё самой.

Лера закрыла глаза и впервые за эти дни позволила себе представить, что было бы, если бы она открыла дверь тогда, когда он стоял за ней. Если бы впустила его. Если бы не притворялась, что ей всё равно.

Сердце стиснуло железной хваткой, словно кто-то медленно сжимал его в тиски.Она обхватила себя руками, словно пыталась удержать внутри то, что медленно разваливалось на части.

Лера побрела в спальню, легла прямо поверх одеяла. Она лежала в полутёмной квартире, смотрела в потолок и понимала, что одержала победу в своей маленькой войне.

Он отступил. Перестал давить. Дал ей ту самую свободу, о которой она просила. Только почему у неё ощущение, что свобода, которую она так отчаянно хотела, сжимала её горло удавкой.

Она осталась одна. Совершенно одна. Так почему это не приносило облегчения?

«Ну и что теперь? — подумала она с лёгкой злостью на саму себя. — Ты же всегда гордилась своей самодостаточностью. А теперь лежишь, как рыба, выброшенная на берег, и не знаешь, как дышать».

Раньше её дни были заполнены лекциями, статьями, конспектами. Теперь осталось только время — голое, пустое, безжалостное. И в этой тишине особенно громко звучал один вопрос, который она боялась себе задавать: что она будет делать, когда отведенные ей две недели истекут?

Ответа не было. Была только пустота и тяжёлое, давящее осознание: две недели одиночества не лечат. Они только обнажают то, что она так старательно прятала.

До конца отпуска оставалось ещё четыре дня.Четыре дня до того, как она снова увидит его на лекции. Если он вообще придёт.

А вдруг он действительно сдался, поверил в её «это была ошибка» и теперь просто живет дальше. Вдруг она больше никогда его не увидит?

Стас сидел под навесом на противоположной стороне улицы. Дождь тихо стучал по козырьку. Капли стекали по его кожаной куртке, но он даже не замечал, сидел неподвижно, как хищник, который выслеживает жертву.

На улице было прохладно, но Стас не чувствовал холода. Только жар внутри — тяжёлый, пульсирующий, как перед стартом на трассе.

Двигатель был выключен уже больше часа, фары потушены. Он не приближался к её дому уже который день, только наблюдал со стороны. Он мог бы сидеть так ещё час, два, даже всю ночь. Главное — не спугнуть.

Глаза не отрывались от её окна, из которого пробивался слабый, тёплый свет. Иногда он видел её силуэт — она подходила к окну, прижималась лбом к холодному стеклу и просто стояла так минуту-две, глядя в темноту, и отходила обратно.

В такие моменты Стас невольно задерживал дыхание. Ему казалось, что если он шевельнётся, она почувствует его взгляд даже через расстояние. Каждый раз его пальцы сильнее сжимали руль, а в груди разливалась тяжёлая, ноющая смесь злости и нежности.

Он знал каждый её жест. Знал, как она проводит рукой по волосам, когда нервничает. Как стоит, обхватив себя за плечи, будто пытается удержать внутри то, что рвётся наружу.

За эти дни он выучил её расписание лучше, чем своё. Он не шпионил — он изучал. Как изучают слабые места противника перед решающей схваткой.

Сначала он хотел продолжать в том же духе: приезжать каждый день, звонить, писать, напоминать о себе. Думал, что если будет настойчивее, она быстрее уступит. Но потом он заметил, как она замирает за дверью, стоит ему только подняться на лестницу.

Как её шаги становятся осторожными и почти беззвучными. И тогда до него дошло. Она пряталась от него, словно испуганный зверёк. Чем сильнее он напирал, тем глубже она закапывалась в свою нору. И когда он это понял, то решил сменить тактику.

Это было против его натуры. Стас всегда брал то, что хотел — жёстко, быстро, напрямую. Именно так он когда-то вырвался из нищеты, именно так выиграл первые гонки.

Но с Лерой всё было иначе. Она не была очередной девушкой на одну ночь. Она была той, от кого у него впервые в жизни снесло крышу. От бешеного, почти болезненного желания обладать ею целиком.

Не просто тело. Он хотел её всю, со всеми страхами, сомнениями и попытками казаться сильнее, чем она есть на самом деле.

Раньше он презирал мужчин, которые бегают за женщиной. Считал это слабостью. А теперь сам превратился в тень под её окнами. И самое страшное — ему это даже нравилось. Нравилось чувствовать, как она медленно ломается. Нравилось знать, что он единственный, кто видел её настоящую.

Он не мог забыть тот поцелуй… Её дрожащие пальцы на его шее, её тихий стон, когда он прикусил ей губу. Её тело отвечало ему так искренне, так жадно, будто все эти годы она ждала именно его.