Но сердце вопреки словам забилось чуть быстрее. Она знала: стоит поддаться — и всё, что она так старательно держала под контролем, вырвется наружу. Но в то же время ей хотелось, чтобы он не останавливался.

— Поцелуй меня, — попросил он, беря её за подбородок и заставляя посмотреть на него.

Его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным того самого голода, который она так хорошо помнила по прошлой ночи.

Лера закрыла глаза, чувствуя его горячее дыхание на своей коже.

— Стас, прекрати. Я на работе. И мы оба понимаем, чем это может закончиться, — прошептала она.

— Но разве это делает всё менее ценным? — спросил он.

Они оба знали, что идут по узкому карнизу без страховки, и всё равно не хотели отступать.

Лера вздохнула. — Нет. Наверное, нет, — прошептала она, хотя голос предательски дрогнул.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде не было ни капли раскаяния — только твёрдая, обжигающая уверенность.

— Тогда поцелуй меня, — произнёс он тихо, но требовательно. — Всего один раз. Дай мне почувствовать, что прошлая ночь не плод моего воображения.

Лера сглотнула. Она знала, что должна сказать «нет», должна прогнать его, но тело уже предательски отзывалось на его близость.

Лера знала, что должна сейчас ехать домой, готовиться к лекциям, вернуться к привычной жизни. Но ноги сами несли её к выходу, туда, где ждал её он.

На парковке было ветрено. Лера шла между рядами машин, стараясь не ускорять шаг. Она убеждала себя, что просто проверит, не уехал ли он. Что это будет последним разговором, после которого всё вернётся на свои места.

Стас стоял возле байка у бетонной стены склада. Курил, но, увидев её, сразу затушил сигарету. Когда она подошла ближе, он не улыбнулся. Просто смотрел.

— Ты пришла, — сказал он тихо.

— Только чтобы сказать, чтобы ты меня не ждал, — ответила Лера. Голос звучал неубедительно даже для неё самой.

Стас прищурился.

— Ты уверена?

Она открыла рот, но не произнесла ни звука. Вместо них она почувствовала, как расстояние между ними снова сокращается — на этот раз не по его инициативе. Она сама сделала полшага ближе.

— Я не могу это контролировать, — произнесла она наконец. — И это меня пугает.

— Иногда контроль — это не жизнь, а просто ожидание, когда всё закончится.

Лера подняла руку и на секунду коснулась края его куртки — совсем легко, почти случайно. Пальцы почувствовали грубую кожу. Стас не пошевелился. Только дыхание стало чуть глубже.

— Я не знаю, что со мной происходит, — сказала она шёпотом.

Стас медленно протянул руку и осторожно накрыл её пальцы своей ладонью — не сжал, а просто удержал, будто боялся спугнуть.

— Я знаю, — ответил он. — Ты наконец-то начинаешь жить и чувствовать.

Лера хотела отдёрнуть руку, хотела снова напомнить про лекции, про привычную жизнь, про то, что всё должно вернуться на свои места. Но вместо этого она чуть крепче вцепилась в грубую кожу его куртки. Ветер рванул полы её пальто, и она невольно придвинулась ближе, прячась от холода — или от самой себя.

Они стояли так несколько секунд. Ветер трепал её волосы. Лера чувствовала, как притяжение, которое росло последние дни, теперь стало почти физическим. Как магнит, который тянет к себе кусок металла.Она думала, что после этой ночи желание утихнет хоть немного, но оно только усилилось. Прямо сейчас ей так сильно хотелось прикоснуться к нему, что кончики пальцев покалывало.

Лера отстранилась, руки дрожали. Она прижала их к груди, будто пытаясь удержать на месте.

— Прости, — прошептала она. — Я не должна была приходить. Это… это слабость.

— Слабость? — Стас нахмурился, словно ему было неприятно само это слово. — Или, наоборот, смелость? Ты ведь столько времени держала всё под контролем. Может, сегодня просто решила дать себе право выбирать.

— Право? — Лера горько усмехнулась. — У меня нет на это права. У меня есть должность. Ответственность. Правила.

— Правила пишут люди, — тихо сказал он. — И они не знают, каково это — стоять здесь и понимать, что ты боишься не того, что тебя уволят. А того, что без этого всего ты… исчезнешь.

Его слова попали точно в цель. Лера резко подняла на него глаза.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что я вижу тебя, — просто ответил он. — Не строгого преподавателя. А тебя. Ту, которая устала быть сильной.

Слеза, которую Лера заметила, скользнула по щеке. Она быстро смахнула её, злясь на собственную уязвимость.

— Не надо, — прошептала она. — Не смотри на меня так.

— А как мне смотреть? — он не повышал голоса, но в нём звучала твёрдость. — Если я перестану, ты снова наденешь эту броню. И однажды она станет такой тяжёлой, что ты не сможешь двигаться.

Лера закрыла лицо руками, пытаясь собраться. Но вместо привычной холодной ясности в голове была только пустота и странная, горькая свобода.

— Что мне делать? — вдруг спросила она, впервые за долгое время не пытаясь казаться уверенной. — Скажи, что мне делать.

Стас не бросился её обнимать. Не стал обещать, что всё будет хорошо. Он просто подошёл и встал рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло.

— Никто не сможет ответить тебе на этот вопрос, только ты сама. Пока ты не поймёшь, что все границы и рамки только в твоей голове, тебя так и будут раздирать сомнения. Я вот уверен в том, чего хочу, и просто беру это.

— Мне иногда становится непонятно, кто из нас преподаватель, а кто студент, — усмехнулась она, — несмотря на возраст иногда мне кажется, что ты старше и мудрее даже тех, кто прожил больше твоего.

Стас смотрел на неё сверху вниз.

— Возраст всего лишь цифры, Лер. Тебе ли не знать, что в мире всё относительно. Мудрость определяет не количество прожитых лет, а опыт и то, что за плечами. Я повидал и пережил немало. И порой этот опыт тяжелее любого диплома, — тихо добавил он, чуть наклонив голову, будто хотел заглянуть ей прямо в душу. — Ты привыкла мерить всё оценками, планами, расписанием… А жизнь не вписывается в ячейки календаря.

Лера сжала пальцы в кулаки, пряча дрожь.

— Но если я перестану вписываться, — прошептала она, — всё рухнет. Мои лекции, репутация, то, за что меня вообще уважают…

— Уважают не за безупречность, — спокойно возразил он. — Уважают за то, что ты не боишься ошибаться. За то, что остаёшься настоящей, даже когда это неудобно.

Она горько усмехнулась, но в этой усмешке уже не было прежней горечи — только усталость и что-то похожее на надежду.

— Тебе бы самому преподавать философию. Звучит красиво, — сказала она, глядя куда-то мимо него, на тёмные окна склада. — Но красиво не значит выполнимо.

Ветер снова рванул её пальто, и на этот раз она не попыталась устоять против него — наоборот, будто позволила ему напомнить, что она живая, что чувствует холод, ветер, эту странную, колючую правду между ними.

Лера поёжилась.

— Мне нужно идти.

— Иди, — сказал он. Если это то, чего ты действительно сейчас хочешь.

Лера должна была развернуться и уйти. Так было бы правильно, но она продолжала стоять, потому что Стас был прав. Это было не то, чего она сейчас хотела.

Она опустила взгляд, пальцы невольно теребили край шарфа. Ветер снова рванул ткань, и она поспешно придержала её, словно прячась за этим движением.

— У меня столько причин уйти, — прошептала она. — Столько правильных, взрослых причин…

— И ни одной, чтобы остаться? — спросил Стас, чуть наклоняясь к ней.

Лера покачала головой, а потом вдруг рассмеялась — нервно, сдавленно, будто сама над собой.

— Одна есть, — призналась она. — Но она совсем неправильная.

Стас чуть улыбнулся — впервые за весь вечер, и эта улыбка была не торжествующей, а полной нежности.

— Тогда пусть будет одна неправильная, — сказал он. — Сегодня хватит и этого.