— Пойдём, — сказал Андрей наконец, отстраняясь. — Я проголодался. Поедем ко мне? Я закажу пиццу.

— К тебе? — Галя удивилась. — А как же… субординация? Соседи?

— У меня закрытый комплекс, — он усмехнулся, беря её за руку. — Соседи — это министры и топ-менеджеры. Им плевать, кто ко мне приезжает. А субординация, зайка, сегодня отдыхает. Сегодня ты моя женщина. И я хочу, чтобы ты увидела мой дом.

Галя посмотрела на него. На его уверенную улыбку, на татуировку, выглядывающую из-под рукава, на то, как он держит её руку — крепко, по-хозяйски, но бесконечно бережно.

— Хорошо, — сказала она. — Поехали.

Его дом оказался не пентхаусом, как она представляла, а большим, двухэтажным таунхаусом в элитном посёлке за городом. Светлый кирпич, панорамные окна, ухоженный сад.

Внутри было просторно, светло, с минималистичным дизайном. Много дерева, стекла, кожи. Никаких лишних вещей. Всё было выверено, как и он сам.

— Здесь немного пусто, — сказал Андрей, снимая пиджак и вешая его на крючок. — Я редко здесь бываю. В основном приезжаю, когда забираю Софию на выходные.

— Очень уютно, — честно сказала Галя, оглядываясь. — Пахнет… тобой.

— Правда? — он подошёл, обнял сзади. — А чем я пахну?

— Свободой, — выдохнула она, закрывая глаза. — И немного виски.

Андрей рассмеялся. Поцеловал её в шею.

— Пиццу заказал, — сказал он. — Будет через двадцать минут. А пока… — он развернул её к себе. — Пока я хочу показать тебе кое-что.

Он взял её за руку и повёл по лестнице на второй этаж. В конце коридора была дверь. Он открыл её.

Это была спальня. Огромная кровать с белоснежным бельём, балкон, выход на террасу. Но Галя смотрела не на кровать.

На прикроватной тумбочке, рядом с его часами и книгой, стояла рамка.

Галя подошла ближе. Взяла её в руки.

На фото был Андрей. Но не тот, холодный и хищный директор. Он смеялся. Голова запрокинута назад, глаза щурились от солнца. А на его плечах, крепко обхватив его за шею, сидела маленькая София. Она тоже смеялась, показывая недостающий молочный зуб.

Галя смотрела на фото, и внутри неё разливалось такое тепло, что, казалось, ещё немного — и она расплавится.

— Ты хранишь это на видном месте, — сказала она тихо.

— Это самое важное, что у меня есть, — сказал Андрей, подходя сзади. Он положил руки ей на талию, уткнулся носом в её волосы. — Мой мир.

Галя поставила рамку обратно. Развернулась к нему. Посмотрела в его голубые глаза.

— Андрей, — сказала она. Голос был твёрдым. Уверенным. — Я люблю тебя.

Он замер. Его руки слегка напряглись на её талии.

— Я знаю, — прошептал он. — Ты сказала это в машине.

— Нет, — она покачала головой. — Тогда я сказала это от страха. От того, что боялась потерять. А сейчас… — она взяла его лицо в ладони. — Сейчас я говорю это потому, что не могу молчать. Я люблю тебя. Твоего ребёнка. Твой дом. Твою татуировку. Твою хищную улыбку. Всё.

Андрей смотрел на неё. Долго. В его глазах блестели слёзы. Он, сильный, властный, привыкший всё контролировать, не моргнул, когда одна слеза всё-таки скатилась по его щеке.

— Радость моя, — выдохнул он хрипло. — Ты даже не представляешь, как я ждал этих слов.

Он поцеловал её. Жадно. Глубоко. Со всей силой накопившихся чувств. Галя ответила ему, обвив руками его шею, чувствуя, как они оба теряют опору под ногами.

Когда он отстранился, они оба тяжело дышали.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он, глядя ей прямо в душу. — Больше жизни, Галчонок. Больше всего на свете.

Где-то внизу зазвонил домофон. Пицца.

Андрей усмехнулся, вытирая большим пальцем её влажные губы.

— Пойдём есть, солнце моё. А потом… — его голос стал ниже, хриплее. — Потом я покажу тебе, как сильно я тебя люблю.

Галя покраснела, но не отвела взгляд.

— Идём, — сказала она. — Я голодна.

Они спустились вниз. Рука об руку. И Галя знала: что бы ни случилось дальше, какие бы бури ни бушевали в их жизни, она больше никогда не будет одна.

Она нашла свой дом. И этот дом был в нём.

11

Они ели пиццу на полу в гостиной, поджав ноги под себя, как дети. Андрей включил какой-то старый фильм — романтическую комедию девяностых, которую Галя видела раз десять, но сейчас ей было всё равно. Она сидела рядом с ним, прислонившись к его плечу, и чувствовала себя… дома.

— Ты знаешь, — сказал Андрей вдруг, откусывая кусок пиццы с гавайской начинкой (он настаивал на ананасах, Галя морщилась, но в итоге согласилась). — Я никогда не приводил сюда женщин.

Галя подняла голову, посмотрела на него.

— Совсем никогда?

— Совсем, — он покачал головой. — После Марины… я не хотел, чтобы София привыкала. Она слишком сильно привязывается к людям. А потом они уходят.

— И ты боялся, что я уйду?

Андрей отложил тарелку. Повернулся к ней, убрал прядь волос с её лица.

— Я боялся, что ты не придёшь, — сказал он честно. — Что увидишь, кто я. Что у меня есть ребёнок. Что у меня сложный график. Что я… — он запнулся, усмехнулся. — Что я слишком много работаю и слишком мало умею любить.

Галя почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— А теперь? — тихо спросила она.

— А теперь я понимаю, что люблю слишком сильно, — он наклонился, поцеловал её. — И это пугает меня больше, чем любые советы директоров.

Она улыбнулась против воли.

— Ты невозможный.

— Я влюблённый, — поправил он. — И это необратимо, зайка.

Вечер плавно перетёк в ночь. Допили остатки вина, оставили пустые тарелки на полу, выключили телевизор. Андрей взял её за руку — не спрашивая, без лишних слов, просто повёл в свою спальню. Комнату освещал только приглушённый свет ночника, падающий на большую кровать, на тёмные простыни и подушки.

Остановился у кровати, взял её лицо в ладони, поцеловал. Медленно, глубоко, без спешки. Язык проникал в её рот, исследовал, пробовал на вкус, будто впервые. Потом разорвал поцелуй, но не отстранился. Губы оставались в миллиметре от её губ, дыхание смешивалось с дыханием.

—Я хочу видеть тебя сегодня, — сказал тихо. —Всю. Без укрытий. Без стеснения.

Он начал с замочка на платье. Расстегивал медленно, открывая новый участок кожи. Целовал то, что появлялось перед ним: плечи, ключицы, ложбинку, где начиналась грудь. Снял платье, бросил на пол. Затем его пальцы скользнули за спину, расстегнули бюстгальтер. Ткань упала к ногам, и он смотрел на неё, стоящую перед ним обнажённой до пояса. Грудь — полная, тяжёлая, с сосками, которые уже затвердели от его взгляда.

Он протянул руки, взял её грудь в ладони, сжал, разминая, пробуя на вес. Большими пальцами провёл по соскам, и Галя ахнула, выгибаясь вперёд. Он наклонился, взял сосок в рот, обвёл языком, слегка прикусил, затем втянул в себя, начал сосать, ритмично, сильно, одновременно массируя вторую грудь. Галя вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его ближе, чувствуя, как между ног нарастает влажность.

Он поменял грудь, отдавая второму соску то же внимание, и только когда она начала дрожать, отстранился. Опустился перед ней на колени. Взял край трусиков, потянул вниз. Она осталась полностью обнажённой, стояла перед ним, чувствуя его взгляд на себе.

Он не отводил глаз. Смотрел на её ноги, на бёдра, на живот, на линии, которые она всегда ненавидела. Но в его взгляде не было жалости или снисхождения. Только восхищение.

Он провёл ладонями по её бёдрам, обхватил их, сжал ягодицы двумя руками, раздвинул их, притянул к себе. Он опустил лицо к её животу, поцеловал его, провёл языком по коже — медленно, влажно. Прошёл губами по линии, где растяжки, и Галя вздрогнула, ожидая, что он отодвинется, но он приник к ним губами, целовал каждый след, каждую полоску, шепча:«это красиво», «это твоё тело», «это — моё» .

Он опустился ниже, раздвинул её бёдра, упёрся носом между её ног, вдохнул её запах, задержал дыхание. Провёл языком по складкам — от входа вверх, до самого клитора, обвёл его, снова вниз, просунул язык внутрь неё, двигаясь им там, проталкивая его глубже. Галя вскрикнула, оперлась руками о кровать, чтобы не упасть. Он лизал её, втягивал сосал, вводил язык, затем вставил сначала один палец, потом второй, растягивая её изнутри, сгибая их, надавливая на ту чувствительную точку, от которой у неё подкашивались ноги.