Где-то в глубине живота сжалось горячее желание.

Я ненавидела его.

Ненавидела за то, что он осмелился.

— Маша?

Мамин голос вырвал меня из воспоминаний.

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность из воспоминаний.

— Ты опять в облаках витаешь?

Мама смотрела на меня с лёгким раздражением.

Я качнула головой, щёки пылали.

— Нет, просто… задумалась, — пробормотала я, стараясь сосредоточиться на разговоре.

Мы сидели в гостиной у маминой подруги, тёти Люды. За столом — чай, пирожные, бесконечные сплетни. Мне было убийственно скучно, но я обещала маме сходить с ней в гости.

А в голове снова крутился Костров.

Его наглые руки. Его губы.

Я до сих пор чувствовала их на себе.

И это сводило меня с ума.

Я уже давно не девочка — была замужем пять лет, знала мужчин. Но этот нахальный студент каким-то чудом влез мне под кожу.

— А вот мой Паша пришёл! — вдруг оживилась тётя Люда, вскакивая из-за стола.

Я украдкой взглянула на маму. Она подозрительно быстро улыбнулась и подмигнула.

Всё ясно. Мама опять сводничеством занялась. Уже год как я развелась, и она всё пыталась устроить мою личную жизнь.

— Машенька, свет клином не сошёлся на одном мужчине, твоём муже. Если он оказался козлом, это же не значит, что все такие.

И маме без толку было объяснять, что не из-за мужа я больше замуж не хочу. Просто вот сравнив жизнь в замужестве и без, поняла, как же я люблю свободу. Когда никто не нудит каждый вечер, что ужин не готов, или приготовлено не то что нужно.

Через минуту в комнату вошёл Паша — мужчина лет тридцати пяти, в очках, аккуратно подстриженный. На вид — вполне симпатичный.

Я стиснула зубы, но промолчала. Потом выскажу маме по поводу её сводничества.

— Павел, очень приятно, — он вежливо протянул мне букет роз.

Я автоматически улыбнулась, взяла цветы.

— Спасибо.

Мама сияла.

Паша сел напротив и начал рассказывать что-то о своей работе в банке.

Я кивала, делала вид, что слушаю, но мой мозг упорно сравнивал его с Костровым.

Паша — вежливый, предсказуемый, скучный.

Костров — грубый, опасный, живой.

Паша говорил о кредитных ставках.

Костров целовал меня так, будто хотел сжечь.

— Маша, тебе не нравится чай? — спросила мама, наливая мне ещё.

— Нет, всё отлично, — я сделала глоток, стараясь не смотреть в её всезнающие глаза.

Паша улыбнулся.

— Вы преподаёте литературу, да? Очень благородная профессия.

— Да, — коротко ответила я. Никаких шансов давать мне совершенно не хотелось. Я чувствовала, что он совсем не мой человек.

— А я, признаться, последний раз читал что-то серьёзное ещё в институте, — засмеялся он.

Я представила, как Костров усмехнулся бы сейчас.

«Что, мамочка, решила найти себе тихого паиньку?»

Мои пальцы сжали салфетку.

— Маша, может, сходите с Павлом в кино? — не выдержала мама.

Я глубоко вдохнула.

— Может быть.

Но в голове уже звучал другой голос — низкий, наглый:

«Ты ведь знаешь, что никуда с ним не пойдёшь. Потому что хочешь меня».

С трудом досидела до конца этого неловкого вечера. Из гостей вылетела пулей.

— Маша, невежливо так уходить, — снова упрекнула мама. — Куда ты так несёшься?

«Подальше от вас», — мысленно ответила я, в реальности же замедлила шаг, чтобы дождаться маму.

На такси добрались до дома. И сразу же ушла в свою комнату. Как бы прискорбно это ни звучало, а я в свои двадцать восемь всё ещё жила с родителями, потому что бывшим мы до сих пор делили имущество.

Смыла макияж, заперлась в ванной комнате. Легла в ванну, полную пены, и, чтобы забыться, включила ролики.

На телефон поступил входящее сообщение с незнакомого номера.

Текст был коротким, но от него по спине пробежали мурашки:

«Ну что, Мария Ивановна, уже соскучилась?»

Я замерла, пальцы непроизвольно сжали телефон.

Костров.

Как он достал мой номер?

Я хотела удалить сообщение. Хотела заблокировать этот номер. Хотела забыть о его существовании.

Но вместо этого медленно набрала ответ:

«Ты вообще представляешь, какие у тебя проблемы будут, если кто-то узнает, что ты пишешь преподавателю?»

Три точки появились почти мгновенно. Он ждал моего ответа.

«А кто расскажет? Ты?»

Я закусила губу.

«Ты играешь с огнём, Костров».

Его ответ пришёл через секунду:

« А ты разве не любишь, когда горячо?»

Я резко выдохнула, откинув голову на край ванны. Вода уже остывала, но щёки горели.

« Оставь меня в покое».

На этот раз он не ответил сразу.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоить бешеный стук сердца.

«Я же знаю, что не хочешь, чтобы я останавливался».

Сообщение пришло через пять минут.

Я не ответила.

Но и не удалила переписку.

А через минуту пришло ещё одно:

« Завтра после пар. Кабинет 307. Приходи. Дам потрогать».

Следом за сообщением пришёл видеокружок на две секунды, Костров позировал в ванной перед зеркалом с обнажённым торсом. Я даже залипла на пару секунд на этих кубиках, на том, как перекатываются мышцы на его руках.

Осознав, что разглядываю дорожку волос, уходящую под резинку его боксеров выглядывающих из-под спортивных штанов, тут же бросила телефон на полотенце, будто он обжёг мне пальцы.

« Ни за что», — мысленно ответила я.

Утро началось с внутренней бури.

Я стояла перед зеркалом, нанося помаду чуть ярче обычного, и ловила себя на мысли, что выбираю туфли на высоком каблуке — не для уверенности, а для защиты. Как доспехи перед битвой.

«Ты не испугалась. Ты просто идёшь преподавать, как всегда», — убеждала я своё отражение.

Отступить я не могла, иначе он расценит это как поражение. Но я не боюсь его.

И всё же предательское дрожание пальцев выдавало меня.

В университете всё шло как обычно: лекции, вопросы студентов, проверка работ. Только мои мысли постоянно возвращались к цифрам на экране телефона — 15:30, конец последней пары.

Кабинет 307.

Я намеренно задержалась в преподавательской, допивая кофе, который уже остыл.

— Мария Ивановна, вам помочь с тетрадями? — Ольга Сергеевна, коллега по кафедре, смотрела на меня с лёгким беспокойством.

— Нет, спасибо, я сама.

Я глубоко вдохнула и выпрямила спину.

План прост: зайти, дать понять, что он ничего не значит и ему не удалось напугать меня, и уйти первой.

Но когда я подошла к двери 307-го кабинета, сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать.

Дёрнула дверь и вошла.

Кабинет был пуст, только Костров сидел на столе, развалившись, как хозяин положения, с телефоном в руках.

— Ну вот и моя любимая преподавательница, — он ухмыльнулся, медленно поднимая глаза от экрана. — Я знал, что ты не устоишь и захочешь его потрогать, — похабная улыбка заставила меня нервно сглотнуть. Я упрямо подняла подбородок и вошла, оставив дверь открытой.

— Твой пресс, возможно, впечатляет твоих сверстниц, но если бы ты хоть немного разбирался в женщинах, то знал бы, что нас привлекает не твёрдость кубиков, а твёрдость убеждений мужчины.

— Насколько я знаю взрослых женщин, Машунь, их привлекает всё твёрдое выше или ниже, неважно.

Он скользнул взглядом по моим ногам, обутым в те самые туфли на высоких каблуках, и усмехнулся:

— Я думал, ты не придёшь, а ты даже подготовилась. Надеюсь, чулки тоже на тебе.

— Я не из тех, кто бежит. И не из тех, кто даёт за красивые глазки, — холодно ответила я, скрестив руки на груди. — Так что не обольщайся. Ты не в моём вкусе.

Он спрыгнул со стола и сделал шаг вперёд.

— Но глаза мои ты всё же считаешь красивыми? А ещё ты дрожишь.

Чёрт.

Я не заметила, что пальцы сжимают рукава пиджака.

— Это не дрожь, Костров. Это ярость.

Он рассмеялся, подошёл ближе.