Катарина, тяжело дыша, смотрит на меня снизу вверх, а я приседаю на корточки, на мгновение отставляя ведро в сторону.

Она ругается на меня, когда я беру ее за волосы, перекладывая пряди на другую сторону шеи, чтобы они не мешались. — Figlio di puttana. Stronzo.

Игнорируя ее язвительность, я жду, когда ее глаза встретятся с моими, дикими, паническими и разъяренными, прежде чем я продолжу. — Чтобы ты не проглотила свой язык.

Такое случалось раньше. Она оценивающе смотрит на меня, ее глаза перебегают с моего лица на полоску кожи в моих руках. Взвешивает цену, прежде чем она откроет рот.

Она растягивает губы, и позади нас Сальваторе что-то бормочет, что вызывает взрыв смеха у окружающих его мужчин. Когда ее щеки вспыхивают, а глаза устремляются к нему, я хватаю ее за подбородок. — Посмотри на меня.

Мой голос резкий и низкий. Настолько жестокий, насколько это необходимо, чтобы сделать это правильно, чтобы он не заставлял меня продолжать, и она вышла из этого с наименьшим количеством рубцов. — Когда я скажу тебе, сделай глубокий вдох. Ты ничего не почувствуешь в течение нескольких секунд, а потом боль станет...

Я останавливаюсь. Неописуемой.

Эта боль превосходит все, что я могу объяснить. Я действительно ничего не могу сказать, чтобы помочь, ничего не могу сделать, кроме как убедиться, что все правильно, чтобы нам, черт возьми, не пришлось это повторять.

— Ты должна постараться не шевелиться, — выдавливаю я. Мое горло похоже на гребаную пустыню, сухое и колючее. — Шевельнешься, и будет хуже. Не сопротивляйся.

Взгляд, которым она одаривает меня, заставил бы меня сгореть на месте, если бы у нее была такая сила. Ее подбородок опускается в едва заметном кивке, и она упирается в мужчин, удерживающих ее. Я бросаю на них свирепый взгляд. — Держите ее ровно. Если что-то пойдет не так, вы за это заплатите.

— Хватит уже затягивать. — Мой дядя отрывисто произносит эти слова с того места, где он наблюдает, с бокалом в руке. — Продолжай в том же духе, nipote.

Глаза Катарины устремляются на меня, обдумывая.

Но всякое замешательство исчезает, уступая место тьме в ее взгляде, когда я вытаскиваю этот бронзовый стержень с клеймом. Головка кажется огромной по сравнению с ним, когда я протягиваю его, сухой лед создает пар, который клубится вокруг него.

Я сглатываю. Заставляю себя устоять на ногах.

— Дыши.

Она вдыхает, зубы вонзаются в кожаный кляп, и я клянусь, чувствую тот самый момент, когда очередной кусочек моей человечности откалывается.

Возможно, последний.

Я прижимаю клеймо к её коже.

Сдавленный, ужасающий звук вырывается из ее горла, когда ее голова дергается вперед. Но ее тело… Катарина остается неподвижной, пока я прижимаю клеймо к ее золотистой коже. Моя рука прижимает его к ней, легкий запах гари кажется знакомым, пока я не спускаю с нее глаз, готовый отдернуть его, если она упадет в обморок.

Мне следовало бы догадаться.

Она тяжело дышит, когда я убираю клеймо и смотрю на темно-красный след. Контур щита, который пронзает крылья ее татуировки ворона, разбивает ее на куски злобными красными ожогами.

Герб Азанте.

Я никогда не клеймил кого-либо без того, чтобы они не закричали. Никогда.

Но она вдыхает и выдыхает, слезы текут из ее глаз, когда она прикусывает кожаный кляп. И не выпускает его.

Мужчины, удерживающие ее, обмениваются взглядами, когда я отдаю клеймо и подхожу к ней. Мои пальцы касаются ее неповрежденной кожи, когда я наклоняю ее голову в сторону, чтобы проверить метку. Все, что я слышу, это ее тяжелое дыхание и болезненные вздохи.

Но ни один крик не срывается с ее губ.

— Дело сделано.

Губы Сальваторе растягиваются в улыбке, когда я оборачиваюсь, но на его лице нет веселья, когда он смотрит на нее сверху вниз. Он хотел, чтобы она кричала, умоляла, устроила шоу на потеху мужчинам в этой комнате.

Она ничего ему не дала.

Я оглядываюсь через плечо, когда она, пошатываясь, поднимается на ноги. Слезы все еще текут, и она не в силах остановить их, когда они стекают по ее лицу. Никто не смог бы вынести такое количество боли без того, чтобы его тело не отреагировало.

Она выплевывает кляп, ее голос хриплый и дрожащий. — У меня были подарки и получше.

Тишина. Такая глубокая тишина, пока все смотрят. Даже рот Сесиль отвис.

Челюсть Сальваторе сжимается, и он щелкает пальцами в мою сторону, бросая мне ключ. — Отведи ее в гостевую комнату. Запри ее.

Комната, которую он оставляет для своих игрушек.

Я едва подавляю инстинкт сказать слово «нет», которое вертится у меня на языке. — Конечно.

Склонив голову, я подхожу к ней. Двое ворчунов, удерживающих ее на месте, отступают под моим пристальным взглядом, и она отталкивает меня в молчаливом отказе, когда я двигаюсь, чтобы поднять ее на руки.

— Ты не сможешь идти. — Мое бормотание звучит почти беззвучно. Катарина сжимает мое запястье.

— Смотри на меня.

Если она хочет упасть в обморок по пути к выходу, я не собираюсь с ней спорить. Я крепко держу ее за руку, буксируя сквозь толпу, мужчины расступаются, освобождая путь без возражений.

Она медлительна, но без жалоб переставляет ноги. Я поражен, что она все еще в сознании. Было бы лучше, если бы она была в отключке в эти первые минуты.

Хотя боль все еще будет ощущаться, когда она проснется. Мой взгляд скользит вниз, к ярким ожогам, покрывающим ее кожу, и дальше.

Когда мы добираемся до коридора, она пытается вырвать руку из моего захвата, но я держу крепко, подтягивая её запястья к себе, пока вставляю ключ в замок. Даю ей несколько секунд свободы, перед тем как она снова окажется в цепях.

Металл едва успевает звякнуть о пол, как она резко выдёргивает. Моя рука мгновенно тянется к её плечу.

— Убери от меня свои гребаные руки, Азанте, пока я их не переломала.

— Ты не в том состоянии, чтобы что-то ломать. — Я бросаю взгляд в конец коридора. Двое солдат дежурят в самом конце, у входа в подземелье, но все остальные либо по периметру, либо на вечеринке.

Моя рассеянность — это моя собственная ошибка.

Она впивается зубами в кожу моего предплечья так сильно, что я чувствую, как сквозь белую рубашку пробивается тёплая струя крови.

Боль — это ерунда. Но неожиданность заставляет меня отпустить ее, и она не теряет ни секунды из купленного времени.

Катарина убегает.

Срывается с места на ногах, которые должны были подкашиваться, и мне требуется больше секунды, чтобы прийти в себя. Повернуться. Увидеть, как она отталкивается от стены с болезненным стоном, но снова обретает равновесие и мчится от меня в сторону, противоположную охране.

И я… замираю. Несколько драгоценных секунд просто смотрю, как расстояние между нами увеличивается. Она чертовски быстра, взмывает за угол и исчезает.

Если бы мы были где-то ещё, возможно, у неё был бы шанс.

Возможно… я даже дал бы ей этот шанс.

Но здесь…

— Дерьмо. — Я опускаю взгляд на кровь, растекающуюся по рукаву моей рубашки, прежде чем бегом бросаюсь за ней.

Мое сердце бешено колотится, когда я заворачиваю за угол. — Катарина!

Мой рев пугает ее, когда она достигает следующего поворота. Ее волосы развеваются по плечам, когда она оглядывается на меня, челюсть сжимается от решимости и страха, пока я сокращаю расстояние между нами, мои ботинки стучат по бетонному полу.

— Не на...

Но мое шипящее предупреждение пропадает, когда она снова исчезает. Даже с ее ранами, она быстра. Но недостаточно быстра. Не здесь.

Эта крепость была построена для содержания таких девушек, как она.

И это не гнев наполняет мою грудь, когда я слышу скрип открывающейся впереди одной из выходных дверей.

Это страх. Холодный, мучительный страх, и я заставляю свои ноги двигаться быстрее, чтобы догнать ее прежде, чем они это сделают.

Со двора доносятся крики.