Я слежу за тем, чтобы каждый проблеск агонии был похоронен глубоко, так глубоко, что он никогда не потрудится ее отыскать.

Ему надоедает мое молчание, он убирает руки с решетки и отступает. — Сегодня тебя выпустят отсюда. Ты мне нужен.

— Иди к черту.

Но он только наклоняет голову. — Даже ради моей жены? Возможно, для тебя еще есть надежда.

Мое сердце перестает биться.

— Она… оказывается трудная. — Хмурый взгляд, прорезающий его лицо, придает убедительности его словам. — Сегодня вечером здесь состоится мероприятие, и я хочу, чтобы она присутствовала. Ты проследишь, чтобы ее поведение было соответствующим и послушным. Охрана будет сопровождать тебя все время.

Мои брови хмурятся при этих словах, даже когда мое сердцебиение возвращается к жизни, подскакивая к горлу. — Почему я?

Зачем подпускать меня к ней?

Он не утруждает себя ответом.

Я ударяю ногой прямо в середину живота Сесиль, когда она пытается стащить меня с кровати.

Она рушится, как карточный домик, из нее вырывается стон, когда я переворачиваюсь лицом к стене. Мои руки обхватывают живот, хватаясь за кожу, как будто я могу избавиться от колющей боли, которая продолжает приходить и уходить.

Тяжело дыша. — Ах ты, маленькая сучка. Я не могу дождаться, когда ты уйдешь.

Я сосредотачиваюсь на стенах, на том, как они деформируются и надвигаются на меня, пространство вокруг меня сжимается.

Настоящее или ненастоящее?

Сесиль все еще говорит.

— Может, ты заткнешься?

— Что?

Вздыхая, я смотрю на нее. Она красит ногти, каждый в цвет крови. Медленно и аккуратно она выложила рядом с собой несколько бутылочек с краской.

Она ловит мой пристальный взгляд. — Я тебе не гребаная нянька.

— Мне она не нужна. — Я поворачиваюсь обратно к движущейся стене.

У двери какое-то движение. Сесиль вздыхает. — Спасибо, черт возьми. — В ее словах нет никакого смысла, и ей нужно подготовиться.

Услышав низкий гул, я напрягаюсь.

Ненастоящее.

Это ненастоящее.

Я хлопаю руками по лицу, достаточно сильно, чтобы в черепе возникла боль. — Это не реально.

Все это ненастоящее. Я разобралась с этим несколько дней назад. Маленькие проблески каждого из них, разговоры. И, как и каждый раз до этого, мое сердце разрывается на части от осознания этого.

Это, блядь, нереально.

— Кэт. — Чьи-то руки сжимают мои, и они такие теплые, такие настоящие, что мне больно, когда я вырываюсь и царапаю их в ответ. — Все в порядке. Посмотри на меня.

Ненастоящее.

Он ненастоящий.

Рыдания вырываются наружу, рыдания и гнев, когда я вцепляюсь в них, мои руки рвутся, пока их не прижимают.

— Кэт. — Голос срывается. — Пожалуйста, просто посмотри на меня.

Нет.

Я не буду смотреть.

Мне только больнее, когда я это делаю.

Теперь я понимаю, почему он меня выпустил.

Потому что находиться в этой комнате — пытка гораздо худшая, чем все, что он мог бы сделать со мной в том подземелье.

И Сальваторе знал это.

Маттео наклоняется, чтобы налить еще немного бренди в мой пустой бокал. Я делаю большой глоток и отворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, не сдерживаясь, поскольку напиток обжигает мне горло. — Я надеюсь, что эта вечеринка будет более развлекательной, чем предыдущая.

Его довольное фырканье заполняет заднее сиденье Бентли, в котором мы едем. — Меньше и быть не может. Хочешь поспорить, что наследник Азанте все еще жив?

Стефано Азанте. Я опрокидываю стакан и осушаю его, обдумывая его слова.

Он ей небезразличен. Я видел это, видел ужас в ее глазах, когда пистолеты были приставлены к его голове. И отвращение, когда ее ладонь прошлась по моему лицу.

Отметины поблекли, но я все еще чувствую их, они запечатлелись в моей душе так же глубоко, как клеймо Азанте на ее коже.

Она думает, что я бросил ее.

— Две сотни на то, что он таинственным образом не появится на сегодняшнем мероприятии.

Еще один человек которого она потеряла.

Маттео взрывается хохотом. — По рукам.

— И Катарина, — продолжает он. Он смотрит на Доменико, который молча сидит напротив нас. Порезы от последнего избиения все еще покрывают его лицо. Это оставит шрамы. — Это должно быть интересно. Сальваторе не шутит когда трогают его собственность.

Когда же это, блядь, закончится?

Три месяца ада, и вот мы здесь. Все мы, блядь, в шрамах.

Когда мы въезжаем в ворота поместья Азанте, последнее, что я хочу делать, это заходить туда. Но я выхожу из машины и поправляю пиджак, одергивая жилет.

Такое чувство, что теперь обман дается легче. Как будто маска, которую я носил последние несколько месяцев, проникает сквозь мою кожу, оседая во мне. Становится частью того, кто я есть.

Нас ведут по коридорам в новую комнату. Эта размером с бальный зал, сотни мерцающих свечей над нашими головами, а в углу поет певец. Одетый в черное обслуживающий персонал пробирается сквозь шумную толпу, разнося шампанское и бренди.

Я следую за Маттео, пока он прокладывает путь к Сальваторе. Его кресло скорее похоже на трон, спина выпрямлена, глаза ледяные, как всегда. — Маттео. Морелли. Рад вас видеть.

Он полностью игнорирует Дома.

Мой взгляд скользит к пустому месту рядом с ним, и я ухмыляюсь. — По крайней мере, после нашей последней встречи здесь стало немного более празднично.

Маттео ловит наживку, которую я бросаю. — Действительно. Как поживает моя кузина, Азанте? Она появится?

Сальваторе выглядит раздраженным вопросом, любопытством, которое Маттео не пытается скрыть. — Она будет здесь. Ей нездоровилось.

Что, черт возьми, это значит?

Азанте поднимает свой бокал. — Наслаждайтесь вечеринкой, вы оба.

Этим он дает понять, что мы свободны. Я чувствую раздражение Маттео, когда мы уходим, останавливаясь, чтобы взять выпивку и найти местечко у стены. — У него интересные манеры, у Азанте.

Маттео игнорирует меня. Его лицо мрачнеет, когда он допивает свой бокал, тянется и хватает за руку проходящую мимо девушку, когда берет второй бокал. Мужчины вокруг нас бросают взгляды в нашу сторону, обходя нас стороной.

— Почти... неуважительно, — продолжаю я тихим голосом. Я сохраняю мягкое выражение лица, пока небрежно осматриваю комнату в поисках бронзовых волос. — Учитывая все, что ты для него сделал.

Утвердительное ворчание в знак согласия.

Я не прочь посеять несколько трещин в их рядах, пока я здесь. И я понял, что если что-то и раздражает Маттео, так это мысль о том, что он не получает того уважения, которого, по его мнению, заслуживает.

Я остаюсь на месте, когда он уходит, его глаза скользят по комнате в поисках женщины. Мне жаль ее, кем бы она ни была.

— Найди ее. — Говорит Дом выдержав паузу.

Если я чувствую, что ломаюсь, то Доменико Росси был разорван в клочья. Даже его голос изменился за последние месяцы, стал глубже. В нём слышится что-то дикое, как будто оно проснулось в нём после ночей, проведённых в избиении невинных людей ради развлечения Маттео.

Можем ли мы вообще выбраться из тех глубин, в которые пали?

— Осталось недолго, — тихо говорю я. В отчаянии. — Мы вернемся домой, Дом.

Мой взгляд падает на входные двери, и я отталкиваюсь от стены. Я не оглядываюсь.

Я выслеживаю их в толпе.

Кажется, я задолжал Маттео немного денег, потому что Стефано Азанте кладет руку на обнаженную спину Катарины, удерживая ее на расстоянии, чтобы толпа не толкнула ее.

Ее лопатки заостренные, бронзовые волосы касаются позвоночника между ними, прямые и гладкие, когда она следует за ним. И я проскальзываю вслед за ними, потягивая на ходу свой напиток.

Я останавливаюсь посреди толпы. В ее походке что-то изменилось. То, как она ходит почти сгорбившись.