Я сдерживаю гнев, вертящийся у меня на языке.

Это итак слишком плохо.

Кипя от злости, я наблюдаю, как к ней просачивается осознание. Она несколько раз моргает, прежде чем отворачивает голову в сторону, и ее рвет.

И я вынужден наблюдать, как понимание медленно проступает на ее лице. Она закрывает глаза, двигатель урчит у нее под щекой. — Встреча… закончена.

— Да. — Сальваторе изучает ее, его лицо ничего не выражает. — Ты пропустила настоящее шоу, жена.

Теперь его взгляд мечется между нами. И в этом есть подозрение, подозрение, которое заставляет меня отвернуться и смотреть в окно, как будто мне все равно, что она лежит там у наших ног, замерзшая и дрожащая от опустошения.

Я не хочу смотреть, как ее сердце разбивается.

Остаток пути мы молчим, и я игнорирую Катарину.

Я игнорирую ее прерывистое дыхание, единственный приглушенный всхлип, который она так чертовски старается подавить.

Не обращай внимания на скручивание в моей груди.

Когда мы подъезжаем, Сальваторе выходит без ожидания, его тон резок. — Отнеси ее в постель и встретимся внизу.

Ее лицо мокрое, когда я беру ее на руки. Она не сопротивляется, когда я несу ее внутрь. Никаких колкостей, когда я опускаю ее в ванную, ожидая, пока она не сможет держаться на своих собственных ногах, прежде чем отойти. — Не торопись.

Она не отвечает.

Проходит несколько долгих минут, прежде чем она выходит, ее лицо бледное, когда она берет бутылку воды из моих рук. — Выпей все.

У нее перехватывает горло, когда она делает глоток. — Я чувствую себя дерьмово.

— Завтра, наверное, будет хуже. Ломка. Ты что-нибудь помнишь?

Она медленно качает головой. Ее голос срывается. — Ничего.

Я держу свои мысли при себе, пока мы следуем уже знакомой рутине. Она смотрит в потолок, пока я надеваю наручники. — Он не остановится, не так ли? Ему не надоедают его игрушки.

Медленно я прикрепляю ее запястье к последнему ремню. — Нет. Он просто находит новые способы играть с ними.

Она смеется, и это звучит так неправильно, так надломленно, что у меня щемит в груди. — Итак, я это уже начинаю понимать.

Когда я сажусь на край кровати, она поворачивает ко мне голову. Глубокие карие глаза, потемневшие от усталости и печали, пристально смотрят на меня. — Что случилось с твоим лицом?

Я пожимаю плечами, отмахиваясь от жжения. — Тебе не о чем беспокоиться.

Сидя так с минуту, я собираюсь с мыслями. Объединяю их в идеальную картинку в своей голове и прочищаю горло.

Мне нечего ей предложить, никакого утешения, кроме этого. Это я могу ей дать.

— Когда все закончится, я отвезу тебя на пляж, Катарина.

Ее брови хмурятся, на лице замешательство.

— Ничего, кроме… голубого неба, песка и моря.

Ее глаза вспыхивают. — Что...

— Именно это тебе и сказал Доменико Росси. Мы будем пить слишком много алкоголя и спать под солнцем, и танцевать с тобой на закате.

Я услышал это, хотя и старался не делать этого, чтобы дать им возможность побыть наедине. И поскольку я это услышал, я это запомнил.

— Я скучаю по тебе. Ты нужна мне, Катарина Корво. Я разрываюсь на части без тебя.

Ее лицо морщится.

— Я люблю тебя. И мне нужно, чтобы ты держалась, Кэт. Потому что мы идем за тобой, детка. Просто это занимает немного больше времени, чем мы надеялись, но мы не сдаемся.

Ее слезы беззвучны. Они стекают по ее лицу.

— Лучиано Морелли жив. Джио вовремя добрался до него.

Это стоило того, чтобы заплатить за выражение, появившееся на ее лице.

— У тебя есть люди, которые любят тебя, — тихо говорю я. Удерживая ее взгляд. — Не сдавайся, Кэт.

Оковы звякают, когда она зажмуривает глаза, из ее горла вырывается всхлип. — Стефан...

Я рассказываю ей все. Каждую мелочь, которую могу вспомнить. Все, что я видел.

Или... большую его часть.

А потом я тихо сижу, минуты тикают, а она дает волю слезам и всхлипывает.

Мой дядя может подождать.

Когда я в конце концов встаю, она пристально смотрит на меня. — У тебя идеальная память?

К сожалению.

Я пожимаю плечами. — Официального диагноза нет, но это называется гипертимезия.

Способность вспоминать прошлые события с мучительной точностью. От чего я бы с радостью отказался, если бы мог. — Попробуй немного поспать. Я не могу стоять у двери сегодня вечером, но у Сальваторе другие планы. Он не побеспокоит тебя.

Ее глаза закрываются. — Стефан… спасибо тебе.

Стефан.

— Не благодари меня, — грубо говорю я. — Ни за что из этого.

Но я держу это выражение на ее лице при себе, пока иду к подземелью, засунув руки в карманы.

Прокручиваю в голове звук моего имени на ее губах снова и снова.

И я храню его там в течение последующих часов.

Нико хватает меня за плечо. — Люк.

— Возвращайся в кампус, Ник. — Мой голос холоден. Ледяной. Когда я отмахиваюсь от него и сажусь в свою машину. — Я поговорю с тобой завтра.

Завтра. Может быть, к тому времени я снова возьму себя в руки.

Готовый сыграть роль, которую я играю так чертовски хорошо.

Я не знаю, куда еду. Так что я продолжаю ехать, продолжаю вести машину, эти образы выжжены в моих глазах так же верно, как клеймо выжжено на ее коже.

В конце концов, у меня был только один выбор. Одно место, куда я бы поехал.

Ворота кампуса плавно открываются. Незнакомый мне охранник выходит вперед, видит мое лицо через стекло и без вопросов пропускает меня.

Я паркуюсь в самом дальнем углу, мои ноги почти бесшумны, когда я иду через лес. Ветки уже разрослись, толстые и острые, они цепляются за мою рубашку, и я отдираю их.

Убежище все еще хранит те же шрамы, что и в прошлый раз, когда мы были здесь.

Сломанная мебель сложена у стены, полы чисто подметены. Я сделал это сам, когда Катарина лежала, растянувшись поперек кровати, взъерошенная и прелестная, и смеялась надо мной, пока я проделывал ужасную работу по наведению порядка в собственном доме, преувеличивая все только для того, чтобы увидеть, как ее улыбка становится шире.

Если я моргну, то почти вижу ее. Представляю, что она здесь, со мной, смеется, дразнит и в безопасности.

Я моргаю. Один раз.

Синяки на ее золотистой коже.

Два.

Ее карие глаза, затуманенные тем, что они ей дали.

Еще раз.

Жестокие шрамы поперек ее груди.

Я не знаю, когда у меня подкашиваются колени. Я смотрю на эту кровать минутами, часами, днями. И тогда я реву, изливая свою тоску, мои руки покрытые шрамами впиваются в деревянный пол, когда я позволяю чувству вины и страху, гноящимся внутри меня, вырваться наружу.

Все еще заживающие шрамы на моем теле растягиваются и болят, и я приветствую это, умоляю об этом. Все, что угодно, лишь бы унять агонию, которая захлестывает меня при воспоминании о том, как я повернулся к ней спиной и ушел.

В какой-то момент я, спотыкаясь, добираюсь до кухни. Беру бутылку водки из буфета и приваливаюсь к стене, ощущая обжигающий вкус алкоголя, когда он проскальзывает в горло.

Утопи это. Забери все это.

Дай мне отдышаться.

Только на эту ночь я позволил этому случиться. Позволил себе разбиться на осколки, которые я оставил позади той ночью, когда полз за ними.

Я подвел их обоих.

Я подвел их всех.

— Merda.

Джио оборачивается на мое тихое бормотание. Я провожу рукой по знакомому пространству, останавливаясь в дверях. — Как ты это терпишь? Быть здесь?

Вещи Катарины разбросаны повсюду, куда бы я ни посмотрел. Шелковый голубой халат небрежно брошен на стул. Пара туфель на каблуках, валяются рядом с диваном.

Он ни к чему из этого не прикасался.

Джио оглядывается. — Я чувствую себя лучше, находясь здесь. И так было легче вытащить Розу.